Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 38)
Навстречу ему выбежала ламутская девушка с котелком в руках — видимо, направлялась за снегом. Замерла, увидев гостя, потом заулыбалась:
— Доровчан, Микулайкан!
— А, Солкондор, — узнал ее Коля. Одета она была все в ту же потертую одежонку, вот только на переднике-нэлэкэне среди кусочков меди и пучков бахромы рубином сверкала начищенная звездочка. — Как, не забыла наш разговор?
Не успела девушка ответить, из-под полога показался старик Роман Громов. Ох, в какой нарядной и доброй он был одежде! На голове расшитый бисером авун из пыжика, на теле кафтан-тэты из цельной шкуры осеннего оленя, штаны у него из волчьих лап, на рукавицы пошел камус с передних, а на меховые сапоги с задних ног сохатого. Важно надорвал он пачку табаку, протянул Коле:
— Смок[33].
Молниеносным взглядом увидел Коля иностранную этикетку на обертке. Хотя сам не курил, сказал:
— Благодарю. Свой имеем.
— Торговать буду, — продолжал старик. — Мясо таскал, улики, хэгэп[34]. Моя много товар надо. Чего дашь?
— Насчет товаров иди в кооперативную лавку. А вот почему ты свою помощницу в черном теле держишь? У тебя дома я не спрашивал. А у меня дома — скажи.
Ничего не ответил Роман — князь рода крещеных ламутов Громовых. Шибко знатный род — его деда обратил в веру Белого царя сам великий поп Иоанн Громов, приехавший гостевать много лет назад из великого города Иркутска. В знак большого уважения дал он детям богатого таежного друга свое имя. Вот с ним, с его детьми может говорить на равных Роман. Затянулся он со свистом трубкой, уставился гнойными глазками вдаль.
На берегу моря, неподалеку от вытащенной на сушу кавасаки расположился табором тунгус (а по-советски эвенк) Хактэ[35]. Коля познакомился с ним еще зимой — гостил в его утэне, покрытом, за неимением шкур, корьем пополам с ветвями. Охотник и впрямь походил на сухую палку — маленький, щуплый, с выдубленными ветром лицом и руками. Бедно жила семья Хактэ, редко бывало мясо в их котле, хотя не переставая охотился хозяин. Поглядел Коля на единственного оленя, лижущего соленый лед на каменистом мысу, спросил бедняка:
— Отчего место для кострища неудобное выбрал? Ягеля нету, дрова далеко.
— Твоя люди здесь велел. Говорит — дислокасий! Никуда не тяни тропу, Хактэ! Тогда как чаевать? Как выбор-Совет делать с пустым брюхом?
Пожал плечами Коля — кому в голову эдакая дурость могла прийти? Ставь утэн где хочешь, руби лабаз где пожелаешь, складывай на него вдосталь товару. Везде — твоя земля, твоя тайга.
Жидкий чай заварил Хактэ — из брусничных корней. Давно забыл его язык вкус сахара. Однако присел на корточки рядом, выпил кружку кипятку пограничник. Заметил: что-то хочет спросить его кочевник, но смолчал. В таких делах торопить нельзя.
Издалека начал Хактэ.
— Лавир, лавир лавирдон! Пусть удлинится твой ум и твое полное имя узнают во всех трех Сибир-землях! Совет надежнее силы, лыко прочнее тесемки. Совершаются ошибки двуногими, ибо имеющие суставы — спотыкаются. Давай поговорим не спеша, с жидкой кровью, славя свои имена на просторной земле, и узнаем намерения друг друга!
Молча ждал Коля, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он знал — по обычаю эвенков, это лишь запевка разговора.
— Когда я выслушал тебя во время холодных ветров, моим глазам стало светло, мои мысли стали легкие. Разве мне не подойдут твои слова: «Жизнь станет иной, когда наступит время пушистого снега[36]»? Правда ли, Мэнгноникан, что Совет-депутат даст таежным людям жизнь богатую, как морская вода? Правда ли, что охотник будет есть так много, что из подмышек его закапает жир?
— Жизнь станет справедливой — обещаю. Кто работать будет — тому лучшую одежду, продукты, ружья и патроны. А насчет жира, чтоб капал, сомневаюсь. Разве добрый охотник бывает толстый?
Одобрительно кивнул Хактэ. Важно оглянулся на кучу домочадцев, сверкающими глазами разглядывающих Человека, летавшего на железной птице. Теснились жена, старуха-мать и множество детей в одном углу за очагом — строго блюли обычай. Нельзя женщине у двери сидеть — роды трудные будут, нельзя за малу[37] находиться — заболеет хозяин дома, худо, когда на одежду мужа наступишь — придет к нему ломота костей. Может, и выдумали люди, а вдруг так? Кто тогда еду в утэн приносить будет?
— Краткость разговора хороша, быстрота дела тоже хороша. Что я и мои люди должны сделать?
— Приди на выборы и скажи: кого из достойных и честных людей хочешь в Совет. Потом возьми в лавке все, что нужно семье. Если сейчас мехов нет, потом заплатишь, Советская власть тебе верит.
Кивнул еще раз Хактэ, докурил сушеный иван-чай в трубке.
За редкими последними домами, вдоль подступающего ерника уже курились дымками многие чумы. Не часто удается кочевникам встретиться друг с другом. Каждый род прокладывает нулгэ[38] по своим ягельникам, каждый охотник мнет тропу по знакомым с детства родовым распадкам. Иначе пересекутся следы, начнутся раздоры из-за ручьев и пастбищ — жди беды. Как делить зверя, которого загнала собака одного хозяина, а достигла пуля другого? Кому принадлежит кончан[39]? В чьем стаде она отелилась? Чей илкн[40] вырезан на ее ухе? Худо начинают говорить пастухи, злостью наполняется язык: «Почто твой бык моих хуркэ[41] отбил?» — «Твоя ката[42] сама в мое стадо прибежала, на моих ягельниках паслась. Значит, и приплод мой!»
Знает охотская и колымская тайга битвы между кочевыми родами. Много стрел было выпущено, многие из них попали в цель. Не хватало сил у оставшихся в живых выполнить обряд проводов в верхний мир — только самых знатных старост и родобоев клали на лабаз или привешивали в домовине к верхушкам деревьев. Торопились уйти с худого места живые люди, оставляли в спешке мертвых прямо в снегу — стычки происходили, как правило, в самое голодное время. Растаскивали кости по ущельям волки, росомахи, и непонятно было обеим враждующим сторонам — кто же оказался победителем? Особенно кровопролитно проходили войны между не связанными кровными узами людьми. Помня обиды вековой давности, они не проводили общих праздников. И даже в сытое время летованья, когда в устьях нерестовых рек добывали рыбу, лахтаков или выпаривали соль из морской воды, — тоже держались порознь.
Выборы в Советы, о которых с зимы были предупреждены кочевники района, собрали много людей тунгусов-эвенков, ламутов-эвенов, якутов, береговых орочей… Одни из них раскатывали на собаках с алыками[43], разукрашенными красным ситцем, другие не смогли сдержать тщеславия и расстояние в пятьдесят саженей между жилищами проезжали на пряговых оленях, обвешанных колокольцами и побрякушками. Каждый из таежников пристально присматривался к соседям. С добрыми ли оронами[44] пришел, привез ли дочь на выданье, много ли сыновей… Все нужно знать кочевнику, ведь близится лето — время свадеб. Свои глаза чужой язык не заменят.
Хотел все жилища обойти Коля — каждому нимэгнэдю[45] доброе слово сказать, каждому холнэдю[46] руку пожать, о здоровье спросить.
Окружила молодежь начальника пограничной комендатуры, впереди всех Солкондор:
— Микулайкан! Если согласен — скажи «да», если не согласен — скажи «нет». Эркаэсэмкан — кто он? На нашей срединной Сибир-земле кочует? Расскажи еще раз то, что говорил твой язык зимой, в пору студеных ветров.
Подумал Коля. Полюбовался на ребят и девчат, разгоряченных игрой, а теперь робеющих своей смелости. Обнял их за плечи:
— Айда чай пить, там и расскажу!
Пока дневальный засыпал заварку в огромный жестяной чайник, начальник комендатуры перелистал блокнотик. Заносил он туда эвенские и эвенкийские слова и присловья, которым обучался терпеливо и прилежно.
— Кимо, кимо кимонин! — начал он свой рассказ, как и приличествует человеку, с уст которого слетают мудрые слова. — Когда старейшины рода собираются на совет — это суглан. Когда много-много молодых бедняков собрались вместе из разных родов со всей тундры и тайги, чтобы прогнать энзе и родобоев, чтобы делать новую жизнь, — это эркаэсэм. То есть Российский Коммунистический Союз Молодежи!
Говорил пограничник, а сам подкладывал на стол сахару да подмигивал дневальному Грише Сутырину, когда пустел чайник.
— Как обгорелый пень держится на ниточке, так висит власть ваших родобоев, князьков и прочих богатеев. Кто много трудится в тайге ли, в стаде — тот и должен иметь добрых оронов, теплый дю, полный лабаз муки и ружье с патронами.
— О, пэктэрэвун, — завздыхали юноши.
Для каждого из них даже кремневка-турку являлась недостижимой мечтой. А уж ружье, заряжаемое патронами. О, за него купцы просят дюжину черноспинных хэгэп. Где взять их, если за еду и табак отдать не хватает? Сначала немножко не хватало, брал муку в долг — теперь так много, что считать устал…
Из числа комсомольцев-активистов Коля собрался формировать добровольный отряд обороны. Каждому добровольцу выдаст винтовку с патронами, а летом, когда прибудет пароход с грузами для комендатуры, и одежду.
На улице раздались выстрелы, в дежурку влетел Гриша Сутырин.
— Товарищ начальник, беспорядок отмечен. Стрельба началась со стороны, я извиняюсь, перепившегося туземного населения!
На ходу поправляя портупею, выскочил Коля из комендатуры. Навстречу попался человек в прелой меховщице, обвешанный бляшками и пучками тесемок из ровдуги. Широкое лицо его было абсолютно безучастным к разворачивающемуся на улице действу. Однако глазки сквозь узкие щелочки глядели пристально и цепко.