Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 36)

И точно, оказался в запасе еще один красноподкладочник. И тоже, сволочь, бунтовать вздумал. Засел в Гижиге посередь пулеметов и ни в какую — моя, мол, дислокация, и убирайтесь ко всем чертям. Устанавливайте какую желаете власть, а я на первый иностранный пароход — и ходу за кордон. И то сказать, маленько нащипал барахлишка генерал. Гижига — известное дело. Ходили отсюда каюры до самого Верхнеколымска, возили товары купцам по тракту прямо из Охотска. Здесь же склады немецкой компании «Курст и Абельст», японской «Гуми-бей», американской «Свенсон»… Туземцы свозили со всей округи пушнину торговать. Взял генерал и товару доброго, и деньгами, кто откупиться пожелал, и пушнины. Конечно, зачем ему делиться, кусок изо рта выпускать — окопались ребята, стволы выставили, обнаружилась и пушчонка у них. Плевая пушчонка, а дырку в борту за милую душу просверлит — так Бочкин рассудил. Делать нечего, решили от греха подальше в Наяхан подаваться.

По пути склады, что попадались, вытрясали подчистую. Спирт, мука, мануфактура — все сгодится. Объявили военное положение, реквизировали для перевоза имущества все упряжки у местных народов. Пушнину само собой и оружие, чтоб не баловали. Ну, пришлось пару-тройку туземцев в каждом стойбище на распыл — не со зла, для острастки. А как иначе? Дело военное, попробуй-ка одень, обуй и накорми сотню солдат. Так они, сволочи раскосые, чего придумали — «беловорейцы», мол, вам прозвание. Хотел есаул для целей связи паровой катер в гижигинских мастерских отремонтировать — договорился с генералом на его нейтралитет за сотню белок, — тоже наперекор делают. Рабочий, что при мастерских состоял, окончательно машину испохабил. Ну, с рабочим что есаул, что генерал — всегда одинаково, там и разговору не может быть. Но и туземцы хороши. Им господа дают свободу на фортепианах играть, а они, твари неблагодарные…

Переживал Евсей за есаула, за ребят своих, с которыми неразлучен был многие годы. Эх, кабы не водка-матушка… Она, она виновата! А дело так случилось.

На радиостанцию Наяхана весной прилетела весточка: для оказания вооруженной поддержки в борьбе с большевиками коренному населению из Владивостока на пароходе отправлена Добровольная офицерская дружина под командованием генерала Пеплова. «Ну, этот-то задаст перцу, — говорили ребята. — У самого господина адмирала Колчака при штабе состоял. Уж с этим-то мы живо дела поправим. Глядишь, и республику образуем, и табак в паек получать начнем!»

Как раз дело на пасху случилось. С доброго известия да в ознаменование светлого празднества перепились все. И как в эти святые для русского народа дни принесло партизан? На собачьих упряжках прошли они полторы тысячи верст с Камчатки, собрали по дороге обиженный элемент и навалились скопом — сначала на Гижигу, потом и на Наяхан подались. Но это Сисякин уже потом из рассказов узнал, а в ту ночь вышел он во двор, дивится на чудные красоты небесные, на звездочки лучезарные — и так ему хорошо на душе стало, что едва не всхлипнул. Только видит: тень за углом мелькнула, потом за складом возня. Он туда скорым шагом. А уж в окно казармы граната летит, потом другая! Грохот, взрывы и стрельба. Боже ж ты мой родный! Не погнушались святыней, гады, чтоб кровь своих же русских единоверцев пролить. Выводят из штаб-квартиры Бочкина с поднятыми руками. А он как крикнет: «Спасайся, господа, кто как может!» — и бежать меж складов. Ясно куда — к хранилищу с керосином, туда стрелять не будут, чтоб радиостанцию не погубить. Опешив, стоял Евсей, а услышал приказ о спасении — в себя пришел, как пелена с него спала. Для солдата приказ — это, брат… Выскочил он из темноты, из глаз слезы текут, а сам кричит: «Наконец-то дождалися вас, братцы-товарищи, а то господская кость из наших спин ремни режет! Последнюю кровушку сосут! Вон туда они побежали, айда покажу!»

Так конец пришел отряду вместе с есаулом Бочкиным. Погрузили их на ту же «Свирь» и отправили во Владивосток разбираться. Партизанский командир Чубатов приказал Евсея под стражей не держать, учитывая его сознательность. В тот же день сбежал он и подался к югу — на охотские золотые промыслы. Думал разжиться там золотишком, а потом о доле своей сиротской, судьбе горемычной мерекать.

Возле самого Охотска остановил его вооруженный наряд. Шинельки новые заморского образца, винтовки чудные. «Кто такой? По каким статьям продвигаешься?» — «Я такой-то такой! Бывший десятский сотни их благородия есаула Бочкина! А вы не Пеплова генерала орлы будете?» — «Точно так. Сейчас мы тебя пред его взором представим. Только именуй его «брат» и никак иначе, не то лапши из спины нарежет. У нас, понимаешь ты, еловая голова, республика свободы и братства вроде как наклевывается…»

Обрадовался Евсей Сисякин — дело знакомое. В республиках он зубы съел, тут его на козе не объедешь. Ему манифест написать — плюнуть и утереться, во как! Веди меня, братва, к Пеплову! Чего мы — генералов не видали? Да я собственноручно одного… Вовремя прикусил язык Евсей, не то глядеться бы ему в дырку сквозь собственный лоб. Но в холодной ночку-таки провести пришлось, что да, то да, и не одну… Потому как он, ученный боевым опытом, во время реквизиции имущества несознательного населения десяток белок да соболюшку в мешке утаил на черный день. А Пеплов порядок и закон уважал. Он и в расход не сразу пускал, а сначала бумагу писал и вслух себе зачитывал — каждое утро после моциону.

В холодной и закралась к Евсею серьезная дума о судьбине. Сидит, горюет: эх, жисть-жестянка, пропадает христианин ни за понюшку табаку, за паршивую шкурку. В другом углу прикорнул сосед — из приисковых рабочих, раньше в совдепе состоял, его и повязали. Тому в силу полной ясности перспективы на душе легко — все одно поутру в Кладбищенский уезд, в Замогильную волость отправляться. Оба это знают. А Евсею каково в безвестности мучиться? Тут он и смекни: может, помочь, придавить маленько? И тем доверие господина генерала Пеплова возвернуть?

Начал красться Евсей — на цыпочки ступает, смотрит во все глаза. Сам уж носом заскворчал, глаза вытирает — жалко ведь душу человеческую в царство небесное отпускать, а иначе нельзя, ей там спокойнее будет. Тут рабочий голову и подними. Сторожко спал, сволочь.

— Чего тебе? — спрашивает.

Ловко вывернулся Евсей, ответ быстро придумал:

— Да спросить я. Чего делать-то дальше думаешь?

Вздохнул рабочий, почесал грудь волосатую.

— Коль жив останусь — дождусь наших, всю эту свору блошиную к ногтю. Слышал, Владивосток опять красные заняли? Обязательно сюда батальон снарядят эксплуататоров добивать. Вот тогда и поглядим…

— Скоро ли батальон прибудет? Сколько пулеметов? Да придана ли артиллерия? — насторожился Евсей, и забурчала, застучала, завизжала в нем знобким голоском едкая мыслишка. — Я почему спрашиваю — сам от ксплутаторов пострадамши. Вся и вина, что правду сказать не боюсь супротив кровопивцев! Хоть в лес беги…

Усмехнулся рабочий. Обвел взглядом стены и низкий потолок, потрогал разбитые зубы во рту. Головой качнул:

— Не сбежишь отселе…

— А и неправда ваша, — встрепенулся Евсей. — Вон в углу на потолок лаз имеется. Оттуда на крышу — и был таков! Да меня запомните, может, добром когда отплатите.

Лаз точно был — сквозь него подымались под крышу юколу развешивать. А как определили сарайчик арестованных содержать, завалили дыру корьем да плавником. Туземец — он послушный, без спросу на потолок не полезет. Вскочил рабочий, потыкал вверх кулачищем — легко корье в стороны разошлось. Обернулся он к Евсею, горящим взглядом свербит:

— А караульный?

— Дрыхнет без задних ног, — поясняет Евсей. — Такой у них, ксплутаторов, порядок — насосутся кровушки из нас, туземных народов, и спать. Так что смело прыгайте, и с богом. Только уж будьте любезны — хрясните меня по мордасам, ежели вас не затруднит. А фамилие мое Сисякин.

— Это мы с огромным удовольствием, — отвечает рабочий. — Нас упрашивать не надо…

…Очнулся Сисякин — ветерок его обдувает, солнышко сверху пригревает, лежит он на проталине возле сарайчика. Ну, конечно, подрыгался натурально, покричал: «Держи! Он сбежать норовит!» Как народ собрался, успокоился маленько, спрашивает:

— Я его не сильно помял, узника то есть? Ишь, сбежать надумал! У нас, брат, строго…

Посмеялись ребята, разошлись. Кто похмеляться, кто к сестрам милосердия в лазарет — их с собою специально из Харбина привезли. Делов-то — рабочий сбежал. Да завтра с приисков кухтуйских троих на место его приволочем — отборных, один к одному!

Трезвый расчет имел Евсей на последующие дни. Ведь кто в дружине состоит, кроме полутора сотен рядовых? Сплошные офицера — одних полковников больше двух десятков, да штабс-капитанов с поручиками что собак нерезаных. Такие любое дело развалят. Тут надобно об себе позаботиться, чтоб как они придут — а он уж того… Непременнейше ведь придут.

Он не ошибся в ожиданиях. Летом, чуть лед сошел с моря, прибыли к берегу красные. Высадились на кунгасах возле Мареканского мыса, да ка-ак хряпнут Охотск! Да ка-ак шмякнут Аян! От генерала Пеплова только пух и перья в разные стороны. А что Евсей — он с комендантской ротой лодки строил в Ине, в момент прихода «Ставрополя» оружия в руках не держал. И вполне сочувствующий, а как же! Его и отпустил красный командир Вострухов, а поручителем выступил тот самый рабочий, что в сараюшке по зубам ударил.