Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 34)
Прошел не один день, прежде чем он отправился в глубинную тайгу, где встретил ламутскую дюндя[8], установленную в притоках Верхней Колымы. Внутри за низеньким самодельным столиком Коля увидел худощавого старика в ситцевой косоворотке.
— Доровчан[9], — приветствовал он хозяина.
— Доровчан, — равнодушно ответил тот, не выпуская изо рта трубки.
— По делу я к вам, — заикнулся было гость.
Старик невозмутимо перебил:
— Сначала привет, разговоры потом.
Тенью отделился от груды шкур в углу человек, склонился над камельком. Когда огонь взбежал по подброшенным сучьям, Коля разглядел — девушка. Не дожидаясь команды, она принесла полный чайник снега, повесила над очагом. То же проделала с котлом — надела дужку на свисающий сверху закопченный крюк из оленьего рога.
Помягчело лицо старика, когда гость достал из мешка нехитрые подарки: цыбик чаю, колотый сахар. Навострились, замерцали глазки в щелочках щек.
— Пирт давай маленько.
— Сам не пью и вам не советую, — со сдержанной строгостью ответил Коля. — Новой жизни на одурманивании народа не построишь!
— Эко! — не смог удержаться от удивления хозяин. — Ну, тогда дебдэй[10].
Девушка бросила в закипевшую воду крупные куски мяса, но не прошло и нескольких минут, как вытащила их и разложила побелевшую мякоть на деревянном подносе. Старик выбрал ребровину с прослойками жира и сноровисто заработал ножом у самых губ.
Потом пили чай — долго, пока чайник не опустел. Прислуживающей девушке старик разрешил выпить остатки. Гущу выбрал ладонью и съел сам. Сказал:
— Тебя эвенк называют Мэнгноникан[11]. Правда на железной птице летал?
— Правда. Откуда знаешь меня?
— Глаза есть, уши есть — давно люди говорят, что по берегу ходят много нючи[12] с длинным пэктэрэвун[13]. Почто паракот прогоняешь, торговать не даешь?
И завязалась беседа между гостем и хозяином Романом Громовым. Умел красноречиво говорить Коля, помнил уроки красноармейских митингов и выступлений перед пролетариатом Приморья, обманутым Земским правительством.
Долго молчал старик, сосредоточенно посипывал трубкой. Мудрый человек — тих словно озеро, пустой человек — болтлив как ручей. Наконец молвил свое слово:
— Зачем нада тарн-цнал? Ороч[14] всегда был добрый человек. Кочевой люди не любят крови. Послушай меня — прими слова ухом, пойми умом, почувствуй всем нутром своим.
И поведал сказание давних времен.
Все орочи тогда в колымской тайге пасли своих оленей, там же охотились на едового и пушного зверя. Хорошо жили, мирно. Но повстречались в тайге с народом нюрамни[15] — те тоже зверя добывали. Неладно стало — не поделили они тропы, началась вражда. Нюрамни умели неслышно подкрадываться в орочам, воровали у них стрелы. Орочи начали их убивать за воровство. Тогда нюрамни принялись охотиться за орочами и прогнали их из тайги. После большой битвы ушли орочи к берегу моря, стали жить там мирно.
Увидев в устьях рек множество рыбы, отпустили орочи своих оленей пастись. Пять дней рыбу ловили, а на шестой спохватились, пошли искать — пропали олени. Оказалось, от Корнингэ до Ояри дымятся по берегу стойбища хэйэков[16]. Они охотились на морского зверя, но, увидев оленей, убили их. Пришельцы не понравились хэйэкам. Целыми днями они наблюдали за орочами, лишь макушки выглядывали из-за бугров, потому их и прозвали «хэйэки» — «макушечники». Ночью они подползали к дю орочей, привязывали ремни за жерди и раскачивали вершину. Орочи не хотели уходить с богатых мест и решили начать войну. Хэйэки узнали про то, пригласили их на угощенье, чтобы помириться. Орочи собрались в жилище, которое для этого в Ямске построили «макушечники».
Все бы ладно, но, угощая орочей, шаманка задела их подолом. Сделались тела орочельских воинов бесчувственными, руки слабыми. Враз из-под постелей выскочили хэйэки с ножами и перебили гостей. Лишь один ороч спасся — убежал через дымовое отверстие, он и поведал своему народу о коварстве.
Двинулись с гор орочи темной тучей, чтобы уничтожить хэйэков. Погнали их и прижали к самому морю. У тех был обычай — чтобы не попадать в плен на мучение, убивать друг друга. Вот перебили себя все, имевшие стрелы. Стащили их орочи в яму, придавили сверху дубинками — и ныне там человеческие кости вперемешку с дубинками виднеются. В живых остались лишь отец и сын Каддяки. Забрали их орочи в плен, стали кормить и жить мирно.
Но не долго так продолжалось. Однажды возвращались на лодках орочи с нерпичьей охоты. Издали увидали — над берегом воронье кружит. Высадились, и что же: женщины лежат одни мертвые, другие без глаз, едва дышат. Шепчут:
— Нас замучил сын Каддяки…
До самой Олы гнались за убийцей орочи. Застали его после охоты на баранов спящим возле костра. Сначала собаке горло перерезали, затем его схватили. Долго не говорил он, где прячутся соплеменники. Напоили пьяным, тогда сказал.
Спросил Мэнэвдя[17]:
— Ты убил мою жену?
— Ну да.
Ударил его Мэнэвдя копьем в бок, вырвал и съел сердце. Отправились они к острову, указанному Каддяком. Увидели лодки с днищами из шкур морского зверя, разрезали камнями. Начали стрелять в хэйэков, стрелы посыпались как снегопад. Хэйэки сбросили со скалы сетку и полезли по ней вниз. Многие упали и разбились, уцелевшие ноги переломали. Другие поплыли в лодках и утонули. Всех «макушечников» на том острове близ Гижиги перебили орочи. Взяли оставшихся оленей и погнали на Олу. Там поделили между родами — кто в тайгу кочевать пошел, кто оседлым на берегу остался. Зажили опять мирно и тихо.
Ни слова не вымолвил Коля. Кто знает, может, и сейчас где-нибудь в глухой тайге зреет националистическая вражда?..
— Вот и надо всем объединиться против общего империалистического врага и частного капитала, — вновь с жаром принялся убеждать Коля. — Создадим туземный Совет, товарищество по выпасу оленей!
— Однако спать надо, — сказал старик. — Сон дает человеку силы. Твой язык доставил радость моим ушам, не думай про меня словами: «Он не понимает меня». Я стар, одинок…
— Без детей живешь? — поинтересовался Коля и посмотрел на девушку, безмолвно застывшую в глубине.
— Был хут[18], далеко следы потянул, — помедлив, ответил старик. — Взял асикан[19] — пусть будет мой нос, мои руки. Ее нет отец — мать, пропали в тайге. Худо жить дегри[20], мой душа мягкий…
— Сам-то из бедняков? Или середняк?
Помолчал старик, поковырял щепочкой в ольховой трубке:
— Маленько есть олешки. Громов род мой хэсэн пасет… Тат! — насторожился он.
Прислушался и Коля. По давней привычке потрогал под шинелькой наган. Мелькнуло в голове: «Чего ж я распинался перед тобой, если ты из зажиточных?»
Ворчанье собак на улице становилось все громче. Ветер, осыпавший залпами снега час назад упорного путника, стихал. Или это лишь показалось? Вот порывом воздуха качнуло хрупкое жилище. Поднялся полог, внутрь протиснулась неуклюжая фигура в широкой туземной одежде и высоких меховых сапогах. Против ожидания, человек певуче произнес на чистейшем русском языке:
— Здравствуйте этому дому, коли не примут — пойдем к другому!
Вперился взглядом в неожиданного гостя Коля, а ничуть не удивившийся старик Громов невозмутимо сказал:
— Сперва привет, разговор потом.
Отделившаяся от стенки его воспитанница вновь захлопотала у очага…
Опять пили чай и ели оленину. Обычай таежного гостеприимства не велит проявлять любопытство. Молчанье прерывало чавканье да причмокивание. Искоса наблюдавший за пришельцем Коля сделал вывод: в тайге живет давно, ишь как пригнана меховая одежка. Язык немного знает, но порядки местные не признает.
— Добрый гигнэ[21], оченно амталкан[22]. Кушай на здоровье, дочка.
Знал Коля — нельзя женщине поясной позвонок есть, иначе перестанет попадаться зверь охотнику.
Насытившись, незнакомец огладил жидкую бороду. Не торопясь вытащил из-за пазухи кисет с табаком. Трубка у него была не таежная — с огромной чашечкой, хоть и самодельная. Северные люди берегут табак, потому закладывают на раскурку помалу. Выпустив несколько густых клубов дыма, он затянулся и произнес, откинувшись на локоть:
— Мы по заготовке пушнины направляемся. Налаживаем новый образец жизни, как говорится. Уполномоченный потребкооператива «Красный ламут» я. С начальником моим товарищ Федоровым не состоите в знакомстве?
— Нет, — покачал головой Коля. — Но слышал.
— А вас по какому делу сюда занесло с самого побережья?
Вместо Коли ответил старик, важно отставив руку с чубуком:
— Рептройка! Пепеляй кончал! Товариство!
Ишь ты, помнит, значит, как ревтройка богатеев потрошила. И банду генерала Пеплова, что свою власть установить пыталась. А что гость ответит — Коля принял как можно более равнодушный вид и напряг внимание.
Прищурился бородач, внимательно посмотрел на Колю, на его солдатскую одежку, которую тот и в морозы носил согласно уставу службы.
— Олешек, стало быть, до общей кучи. Все наше, опчее… Что ж, благое дело, прямо сказать — крайне необходимое. Я и сам стосковался по новой жизнюшке. Да только как начать, с кого?
— А вот с нее, — указал Коля на старикову прислужницу. — Молодежь новое охотнее принимает. Организуем комсомольскую ячейку — пусть приходят чай пить, разговаривать!
Усмехнулся бородач, но тут же подавил ухмылку. Словно бы в шутку заметил:
— Ей и прикрыться-то нечем! Выскочить замуж за туземца, да детишек рожать таких же чумазеньких — вот ей главное счастье!