Николай Иванов – Контрольный выстрел (страница 66)
Хромая, он подошел к окну, Станислав напрягся, нащупав оружие, — но Ильяс, бросив беглый взгляд в светлую летнюю ночь, лишь задернул занавески.
— Употребление такого рода нирваны, жидкой или газообразной, иной раз порождает, понимаете…
Гуров призвал к порядку, уже порядком устало:
— Абдулаев, да хватит уж, что вы как барышня, вокруг да около. Мы с вами профессионалы — надеюсь, вы таковым и остались. Излагайте факты.
Рассказчик хлопнул по столу:
— Вы правы. Отсутствие справки из пэ-эн-дэ означает отсутствие помешательства. Вот факты: в округе масса угро-финских капищ, здесь стадами пасутся альтернативно одаренные. Пьянство и наркомания, помноженные на ложные воспоминания об «истоках», вполне способны породить специфические помешательства.
— Какого рода? — спросил Крячко. — Буйные, тихие?
— У всех по-разному. Вот вы с Катей чаи гоняли, наверняка она вам вывалила целый ушат угро-финский.
— Было дело, — согласился Крячко, — допустим.
— У нее тихое помешательство. Но собираются тут и другие, разной степени одержимости. В основном просто танцы, жратва и оргии с выпивкой, под этнозавывания. Каждый по-своему к корням возвращается, безжалостно подрезанным цивилизацией.
— Весело у вас тут.
— Ничего, к этому привыкаешь, — пояснил Абдула. — Волхвы эти, если угодно, как сейчас модно, нередко идентифицируют себя кто как птиц, кто кабанов, ну а кто и волков.
— Абдула, постыдились бы, — мягко напомнил Лев Иванович.
Илья прищурился, потом, спохватившись, опустил длинные девичьи ресницы:
— Я так понимаю, господа, что во времена вашего обучения больше налегали на историю марксизма-ленинизма. Видите ли, с тех пор наука куда как далеко продвинулась. Про тотемизм слышали чего-нибудь?
— Это байки о том, что мы произошли от медведей и кенгуру? — уточнил Станислав.
— Да, как я и полагал, — кивнул Илья, — убежденьице из тихого, недоразвитого, но напыщенного девятнадцатого века. Что в древности уж такие люди были глупые и необразованные, что не отличали себя от кенгуру. Или то, что проныру именовали сыном лиса, потом детки народились — стали внуками лиса, а там и самого лиса стали почитать как предка? Так, нет?
— Нечто в этом роде.
— Нет, именно это. Или для сексуально озабоченного века двадцатого достаточно было Фрейда, как это там… Тотем — это папа, убитый сыновьями исключительно для того, чтобы овладеть его женами. Верно излагаю?
— Дикарская религия.
Абдула усмехнулся:
— Может, не ко времени замечание. Однако иной современный «белый воротничок», у которого все интересы в зоне комфорта и погони за минутным кайфом, — куда больший дикарь, чем тот же вечно голодный недобиток-абориген, который, сидя в резервации, думает только о смысле бытия. О том, как бы после смерти вернуться к предку-тотему.
— Волку или кенгуру?
Абдула вздохнул:
— Ну а что волк. Благородное животное, не режет больше, чем сожрать сможет.
Он разлил последки из самовара:
— Эх, господа, господа… тут, посреди лесов, куда легче уложить в голове, что тотемизм — это подсказка из тьмы веков о том, откуда мы взялись и куда идем. Что было тогда, когда земля была безвинна и пуста, и как существа, которые имели различный облик, сформировали из первобытного тумана, из земли, в которой души лежали в единой массе, первых людей…
Он замолчал.
— Ну, а дальше-то что? — вполголоса, как у постели больного, спросил Гуров.
— Потом предки-тотемы ушли в небытие, но каждый человек, помимо естественной своей души, носит в себе и душу этого ушедшего, и именно она должна вернуться к тотему, к предкам. Телесная же душа — тьфу, она растворяется. — Илья очнулся, улыбнулся, махнул рукой:
— Ну а кто сказал, что полезно долго общаться с Катей? Вредно.
— Вы что, сын муфтия, в эту чушь верите? — уточнил Гуров.
Илья улыбнулся.
— Да какое значение имеет то, верю я или нет? Если я не верю в то, что можно просто так взять и убить человека — что, убийц не бывает? Тоже, знаете ли, некая шизофрения. Так и тут: есть люди, которые почитают себя за потомков тотемных существ, — что это за существа, как они выглядят? Может, и как волк, чего нет? И от того, верю я в них или нет, они не перестают шляться тут, по окрестностям Волчьей Ямы.
Станислав, который все это время слушал, не перебивая, но и не выказывая интереса, вдруг подвел черту:
— Это не религия, это крайняя степень одержимости, сплошной демонизм.
Абдула пожал плечами.
— Ну, хорошо. И где же, положим, проходят подобные мероприятия? — поинтересовался Гуров.
— Заскочите в полнолунье в Волчью Яму, посмеетесь, — отшутился Абдула. — Только, чур, потом не жаловаться.
Лев Иванович прищурился, пальцем погрозил:
— Нехорошо, Абдула, хитрый вы господинчик, — а что, если мы вас, по классике, с собой прихватим? За компанию, как толмача с демонского?
Белесый кавказец выцвел совершенно, а губы стали аж кипенными, но, впрочем, не возражал, лишь спросил:
— И Катя что, одна останется?
— В самом деле, этот момент надо бы продумать, — признал Лев Иванович. — Я бы не стал рисковать, оставляя столь неуравновешенную даму в одиночестве.
— Того и гляди в петлю полезет или уйдет в астрал и не вернется, — согласился Крячко. — Когда полнолуние, кстати?
— Как раз послезавтра, в воскресенье; что, вправду хотите идти?
— Ну, еще есть время передумать, поразмыслить, — отшутился Гуров. — А засим позвольте откланяться. Доброй ночи.
И, оставив чрезмерно умного мошенника убирать со стола, они отправились в свой домик. До него было рукой подать. Здесь, под чернильным небом, в развалинах, зажатых с одной стороны лесами, с другой — болотами, с третьей — песками, сыщики быстро осознали, что кому-то не миновать лезть в Волчью Яму.
Глава 28
Послезавтра наступило быстро, и с утра уже местность начала подавать признаки жизни: по обычно малолюдному шоссе засновали автомобили, причем почти все заворачивали на турбазу. Машины бросали тут же, у развалин водонапорной башни и фонтана, почти все ручкались с Катей, как старые знакомые. Абдула, будучи уведомленным, что ночью ему предстоит поход в общеполезных целях, в веселье не участвовал, на приветственные возгласы отвечал отрешенными поклонами. Вообще, было видно, что он сам не рад, что надоумил гостей наведаться в Волчью Яму, и никак не может в толк взять — какой бес его за язык потянул.
Посмотреть на этих волкопоклонников было интересно: возрастом от пятнадцати до бесконечности, кто в мехах, кто в коже, кто на авто, кто на мотоциклах, некоторые в татуировках с головы до пят, иные, напротив, в строгих костюмах, которые по приезде переменяли на более подходящие для похода одеяния. Различные были люди, но ненормальность ощущалась в них общая.
Еще вчера в результате летучки было определено: Крячко остается с Катей; Гуров, прихватив Абдулу в качестве толмача и проводника, отправляется в Яму. Вышли, по его настоянию, лишь когда стемнело и все понаехавшие уже покинули турбазу и стеклись, ручьями и реками, в сторону капища.
Несмотря на хромоту, передвигался Илья быстро, и все равно почти час шли по полю, которое поднималось сперва еле заметно, потом все круче и круче, наконец, отбросив притворство, вздыбилось, как гора. Вдруг под ногами разверзлось то самое ущелье; спуститься тут было невозможно, обрыв был слишком крут. Из леса выползал туман, а внизу, в Яме, прыгали и переливались огни костров, как из преисподней.
— Здесь не спуститься, — почему-то шепотом сообщил Абдула, — сюда ведет проход, бывшая дорога для техники и грузовиков, он правее. Остаемся тут или спустимся?
— Остаемся.
Они залегли на самом краю, все, происходившее внизу, было как на ладони: волкопоклонники были там, разбившись у костров. Кто-то бренчал на гитарах, пиликал на каком-то неведомом инструменте, одновременно гнусаво, мелодично и печально, отчего по спине пробегала дрожь, хотя ночь была теплой. Кое-где виднелись какие-то распущенные то ли штандарты, то ли флаги, черные, трепаные.
Закурился сизоватый дымок, Абдула потянул своим прекрасным носом, с позабытым чувством причмокнул:
— Чистейшая, зараза… сказочная. И где только берут?
Вереницей вышли семеро, неся на высоко поднятых руках на красной растянутой ткани череп, похожий на волчий, — повидавший виды, белый-пребелый, в нескольких местах перехваченный жестяными полосами, чтобы не распадался.
По мере того как процессия приближалась к самому глубокому месту ущелья — тому самому, которое Гурову на фото показывала Мария, все в каких-то идольских артефактах и тряпках, — стихали музыка и разговоры. Наконец воцарилась полная тишина, даже ни одна лесная тварь не смела голоса подать, — и тут раздался вой. Сначала негромкий, тонкий, он становился увереннее, крепче. Он не был похож на настоящий, слишком музыкален, звучал пародией, как если бы кто-то пытался бормотать абракадабру, изображая разговор на иностранном, незнакомом языке. Иногда вой становился жалобнее, иногда звучал угрожающе, но страшно не было. Тут вступил кто-то второй, третий, четвертый, наконец, к полной луне поднимался вой десятков глоток, как будто каждый старался что-то выдавить из себя, оторвать то, что оторвать можно лишь после смерти. Неумело это было, не страшно и глупо до такой степени, что захотелось зажать уши.
Абдула отчетливо скрежетал зубами, приговаривая: «Бесноватые… дурачье! Шлендры ублюдочные…» — и добавлял какие-то скрежещущие, из самого горла выкарабкивающиеся слова, смысла которых Гуров пусть и не понимал, но постигал вполне. Это был самый грязный, дремучий мат, тем более гнусный, что издавал его человек взрослый, культурный и воспитанный.