Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 4)

— Пока ты доберешься до родных пенат, Белоруссия будет уже полностью освобождена от немецких оккупантов, — сказали ему в одном из райотделов милиции Подмосковья. — Лучше пока помоги нам, очень уж здесь много жулья развелось…

Работал Кривичский в милиции исправно, но вдруг пришел приказ возвращаться в родные места. Даже была определена точка назначения — Гродненская область, где особенно подняли голову бандитские формирования Армии Краевой. Польским националистам показалось, что территория Западной Белоруссии — это часть польской земли, и они подняли гвалт: «Даешь восточные кресы!» А эти кресы в нескольких километрах от Минска. За хорошую работу Кривичскому в качестве поощрения дали отпуск, который он мог использовать по своему усмотрению.

— И вот я здесь, — объяснил Владимир, — посчитал себя обязанным рассказать отцу и матери Савощенковой Прасковьи, где воевала и как героически погибла их дочь…

— Я думаю, надо собрать людей в Нагорном и всем рассказать о Прасковье, — предложил Демин. — Известных героев мы знаем, а сколько безвестных! Но мы всех должны знать и чтить! Вспомни, Таня, сколько наших нагорновских ребят и девчат не вернулось домой, а где и как они сложили свои головы, даже в военкоматах толком не знают…

— Людей собрать, Валера, я подсуечусь, — вытирая слезы носовым платком, сказала Татьяна и сообщила Кривичскому: — Родителей Паши нет в живых… Мать Авдотья Свиридовна и отец Игнат Петрович умерли, не дождавшись конца войны, а больше родни у нее нет… То есть как нет?! — спохватилась Татьяна. — Мы, все нагорновцы, ее родня, от мала до велика!.. Будет хорошо, Владимир Николаевич, если вы приедете в Нагорное и в нашем клубе расскажете о Пашеньке ее односельчанам…

— Я по-другому и не мыслю, — живо ответил Кривичский как о само собой разумеющемся и давно решенном. — Мне обязательно надо быть в Нагорном!.. А ты там подсуетись…

— Подвода теперь уехала, — размышлял Демин, — поэтому возьмите мою машину, она хоть и развалюха, но все же не пешком идти, — предложил он и вдруг спохватился: — Нет, нет, друзья! И я еду с вами…

Помещение клуба было забито до отказа. Казалось, явилось не только все Нагорное, но и Подгорное, ведь вся молодежь этого соседнего села училась в Нагорновской школе, знали друг друга, дружили. Пришла в клуб и учительница русского языка и литературы Антонина Владимировна Нечаева. Ее посадили за столом на сцене рядом с Татьяной, Деминым и Кривичским. Встречу вела Татьяна, а Кривичский рассказал собравшимся о партизанских отрядах, действовавших на территории оккупированной фашистами Белоруссии, о Прасковье Савощенковой.

— Ее, радистку, вместе с сослуживцами высадили на территории нашего партизанского отряда на парашютах… Их отряд выполнял особое задание… Как докладывали в нашем штабе, он успешно решил свою задачу и мог бы спокойно возвратиться назад в тыл, но… — вдруг замолк Владимир Николаевич.

— Что — но? — поторопила его Татьяна.

— Дети, — покачал головой Кривичский, — дети из местного детдома… Фашисты кровь из них выкачивали для своих раненых солдат… Коротко, этих детишек мы решили освободить из фашистской неволи, собрать в лесу, в партизанском отряде, и вывести на самолете в тыл… Усадили в самолет всех, должна была улететь с ними и Прасковья Игнатьевна… И улетела бы, я знаю, что детишек доставили в тыл живыми и здоровыми, но… Опять — но!.. Самолет готов был уже тронуться с места и подняться в воздух, но немцы пронюхали, узнали, где находится лесной аэродром, и окружили его… Наш отряд отбивался как мог… Не села в самолет и Прасковья, она заняла оборону, уничтожая врага, и все-таки позволила самолету улететь, а сама в этом бою погибла… Меня тогда же ранило, не помню, как втащили в самолет, и я оказался в тылу, в госпитале. … Главное, знайте о Прасковье, она — герой, слава ей… Ну, а дальше я все сказал… Мне это надо было передать вам, нагорновцам, все знайте: Прасковья Игнатьевна Савощенкова… — Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой, а потом вытер со щеки набежавшую слезу.

Рассказ его был долгим и трудным — и для него самого, и для тех, кто его слушал. Не было в селе дома, мимо которого бы прошло горе, черным крылом оно коснулось всех. Голосили женщины — матери и жены, потерявшие мужей и сыновей. Вытирали темными кулаками глаза мужики: и те, кто еще вчера видел смерть в лицо и чудом избежал ее, и те, кто трудился по возрасту в тылу, добывая и отправляя на фронт хлеб. Плакали все, не скрывая слез.

Кроме Татьяны и Варвары, в Нагорном не осталось одноклассников Савощенковой Прасковьи. Одни девушки разъехались по стране в поисках счастья, другие вышли замуж или за нагорновских, или за женихов из ближних и дальних сел. А на ребят села, подлежавших призыву, — почти на всех — пришли похоронки. Их, восемнадцатилетних, малоподготовленных, необстрелянных, в 1943 году направили в самое пекло Огненной дуги, и теперь на Прохоровском поле, под Белгородом и Орлом над ними возвышались холмы братских могил.

— Валерий Ильич, ты один остался из наших ребят, — сказала Татьяна, когда они после встречи вышли из клуба. — Недавно вот Виктора Званцова похоронили…

— Опять «Ильич»! — почти крикнул Демин. — Во-первых, чтоб я больше не слышал слов «Валерий Ильич», мы ведь уже договорились, — насупив брови, предупредил он, — я для тебя Валерка отныне и до конца нашей бренной жизни, а во-вторых… Во-вторых, не знаю, что и подумать… Но я стараюсь по возможности жить и работать за всех… Все, что ни делаю, сверяю с тем: а что бы они сказали — хорошо поступаю или плохо? Весь класс стоит перед глазами… Хочу, чтобы они там, — кивнул он вверх, где по вечернему небу бежали с позолоченными краями от лучей заходящего солнца запоздавшие облачка, — не обижались на меня. — Голос его вздрогнул, и Демин носом шумно втянул в себя воздух.

Когда уже догорело последнее перо прозрачного облачка в ерике Тихоструйки, Демин собрался в райцентр.

— Ну, Владимир Николаевич, нам пора, — сказал он Кривичскому.

— Это куда пора? — не поняла Татьяна. — Куда на ночь глядя-то? В твоем чулане, Валера, в котором ты ютишься, места для двоих не найдется… Я знаю, не перебивай!.. Руководитель НКГБ, а квартиры не имеешь. Срамота!

— Я пока один, Таня, а сколько семей с детьми ютятся в землянках да в сараях! Ничего, мы люди фронтовые, без дворцов и перин обойдемся…

— И все равно, Владимир Николаевич, ночуйте у нас, — заупрямилась Татьяна. — Что люди скажут? Прогнала ночью хорошего человека! Правда, в хатах Нагорного сегодня уюта мало, но зато простора много. Кидай пучок соломы посреди пола, заваливайся и храпи — пугай веселых сверчков и вредных тараканов…

— Тут ты права, — согласился Демин и устало зевнул — с утра на ногах и в бегах. — Был я у себя на Выселках, там тоже пока… пока, говорю, голь перекатная! Подниматься надо, во что бы то ни стало подниматься, иначе… — он покрутил головой.

— Добро, время у меня есть, я могу отдохнуть здесь, — согласился Кривичский. — А на удобства, — повернул он голову к Татьяне, — на удобства нам наплевать… В отряде постель была пожестче… Ветки!.. Да хорошо, если ветки ольхи, клена или осины, а то елки или сосны — одни иголки!..

До прибытия к месту назначения у него оставалось еще несколько дней, так что можно было переночевать и даже, если позволят, и пожить в Нагорном, особенно когда рядом такие глаза, такие губы, такие волосы и вообще… вся такая желанная, зовущая, многообещающая женщина, как Татьяна!

— Угощу вас чем… чем… — хотела по привычке сказать «чем Бог послал», но замялась: может, они большие атеисты, сконфузятся, услышав упоминание о Боге, и, улыбнувшись, процедила: — Чем сельсовет послал!..

Мужчины дружно и громко рассмеялись.

— Так уж, Татьяна Петровна, и говори: «чем Бог послал», — потер ладонью лоб Кривичский. — Бывало, на фронте в такой переплет попадешь, что не раз и не два вспомнишь и Бога, и заодно всех святых!..

— Да, это только в кино: вперед… и прочее… — не договаривая, поддержал коллегу Демин.

Увидел в этот вечер Кривичский и Сашку, которого тоже усадили за стол, как взрослого.

— А как же — Александр Александрович Званцов! — погладил белобрысую головку мальчика Демин. — Я хорошо помню отца твоего, он был старше меня класса на два или даже на три… В школе его уважали!.. Однажды вижу у него в руках журнал (не помню какой), я спросил, что в нем, в этом журнале, но тоже плохо помню… И он знаете что мне ответил? — обратился Демин уже к Татьяне и Кривичскому. — Не щелкнул по лбу, как это частенько делали старшеклассники, считая нас шпингалетами, а серьезно ответил, раскрывая страницы: «Здесь, — говорит, — напечатан роман Шолохова «Тихий Дон»«… Вот так я впервые услышал о шедевре русской литературы… Уже советской русской литературы, — поправился Демин. — Михаил Александрович Шолохов как бы перенял эстафету из рук Льва Николаевича Толстого — от «Войны и мира» до «Тихого Дона»… Вот он, наш фундамент, наше неиссякаемое богатство!.. Учись, Санька, прочтешь эти романы и станешь, как отец твой, героем… Он стал героем Сталинграда, а ты другого города или еще чего! — А Кривичскому объяснил: — Тяжело раненый Александр Званцов в боях за Сталинград, в момент переправы через Волгу, под обстрелом утонул. … — И погладил Санькину шевелюру: — Оттого волны великой реки высоки и упруги, что в них сила и мощь отца твоего, понял?… Так что учись!..