Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 3)
Спустя несколько минут Татьяна с непонятным волнением и настороженностью, ибо ее до сих пор будто металлическими прутьями по ушам хлестал тот, кто приглашал к начальнику НКГБ, подошла к двери с вывеской «Райотдел НКГБ» и робко постучала в нее кулачком. Услышав произнесенное давно знакомым голосом слово «Войдите», она переступила порог. В небольшом кабинете стоял густой сизый дым от папирос. Пахло гарью и табаком не лучших сортов.
— А где же топор? — закашлялась Татьяна. — Фу!
— А ты что — дрова рубить собралась? — услышала она сквозь дым смех Демина: он сидел за столом в накуренном дыму, как святой в облаках, которых обычно изображают на иконах.
— Не дрова, а голову гидры контрреволюции! Об этом на совещании только что Пантелеймон Жигалкин самолично заявил.
— Ах, Жигалкин! Он в своем репертуаре! — продолжал смеяться Демин. — Это не в новинку… Садись, Танюша.
— Так сразу? — теперь уже несколько нервно рассмеялась она.
— А ты как думаешь? Знай, где находишься! Ну и напугал же тебя Жигалкин! — еще пуще расхохотался Демин и вдруг тепло и дружески признался: — Танечка, Танюша!.. Все времени нет потолковать с тобой, — сказал он, — а край надо… То есть даже не мне, хотя и мне с тобой хотелось бы вспомнить нашу школу, наш класс, ребят, девчат, которых я дергал за косички, но теперь хочет с тобой познакомиться мой коллега Владимир Николаевич Кривичский, бывший партизан белорусских лесов, точнее пущ, в отряде народных: мстителей самого Виталия Семеновича Демидова был… Демидов! Почти однофамилец мой… Демин — Демидов!.. А? Что-то в этом есть… Правда, Виталий Семенович Демидов — Герой Советского Союза, а я, — усмехнулся он, — в герои не вышел… телом, но духом — герой!..
— Мне тоже, Валерий Ильич, хоть ты в герои и не вышел, хотелось бы поговорить с тобой, — улыбаясь, взглянула на одноклассника Татьяна. — Все как-то издали вижу тебя…
— Дела, дела, — с досадой махнул рукой Демин и вдруг погрозил пальцем: — Только без «Ильич»!..
А меня… без «Петровны», — засмеялась Татьяна.
— Договорились!..
Кривичский в это время о чем-то беседовал с первым секретарем райкома партии Морозовым, который сегодня не был на совещании в исполкоме. Демин посматривал на них, но позвать товарища по работе не мог — все-таки разговаривает не с простым человеком, даже не с председателем сельсовета, а с первым секретарем райкома.
— Сейчас, — удерживал Татьяну за руку Демин, — Морозов… Юрий Федорович собирается уходить… Минутку подождем… А я тут за это время подмахну одну бумажку…
— Я не тороплюсь, Валера, — брякнула Татьяна неправду, ей хотелось поскорее уехать домой, но сказала и сказала, стало быть, надо ждать. — Наша любимица Антонина Владимировна Нечаева на пенсию собралась, — прервав тягостное молчание, сказала Татьяна. — Очень жаль, такой человек… Учитель от бога!..
— От партии, — быстро поправил Демин.
— Именно она привила мне любовь к литературе!.. Знаешь, с какой книжки? — И, не дождавшись, пока отгадает Демин, сама же ответила: — С «Героя нашего времени»!..
— А мне кто открыл мир литературы! — почти воскликнул Демин. — А другим ребятам и девчатам… Такие учителя — как крупинки золота среди горной породы… Для меня Антонина Владимировна — это энциклопедия русской литературы — от Пушкина, Лермонтова до Тютчева, Тургенева, Толстого… и других…
— Есенина, например? — шепотом подсказала Татьяна.
— «Жизнь моя, иль ты приснилась мне, — тоже шепотом ответил ей Демин стихами поэта, — словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне». — И поднес указательный палец к губам, дескать, молчи, но сам откровенно сказал: — Понимаешь, на розовом коне!.. Могу наизусть всего Сережку прочесть… Ничего, — произнес он негромко, — будут изучать в школах и его наравне с Пушкиным… Это же огромная часть нашей русской культуры!.. Крик души, совесть, нечто светлое, прекрасное, незабываемое! — И повторил: — «Жизнь моя, иль ты приснилась мне, словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне…» А мы не на розовых, а на огненных конях проскакали всю войну… Нет, нет, время придет и будут Есенина издавать! Будут! И неожиданно предложил: — Пойдем-ка еще на одно совещание в милиции… Но там, обещаю, Жигалкина ты не услышишь!
— То в КГБ, то в милицию?! — теперь уже притворно удивилась Татьяна. — Что ж я такого противозаконного натворила… За что наказание?…
— Был бы человек, а наказание для него всегда найдется, — громко рассмеялся Демин, разгоняя рукой папиросный дым около своего носа. — Фу, надымил… А без курева не могу, — оправдывался он, — затянешься и будто бы легче…
В милиции тоже заседали. «Прозаседавшиеся», — вспомнила Татьяна стихотворение Маяковского. Всех работников милиции она знала в лицо, все они не раз и не два бывали у нее в сельсовете. Война кончилась, а конца преступности не было видно. Да взять хоть эти пресловутые пять колосков!.. Сколько за них пострадало людей! Правда, никого не расстреляли за подобранные на колхозном поле колоски, хоть и грозно обещали.
Все знакомы, но одного человека в форме милиционера Татьяна не знала. Он сидел у торца стола, накрытого, как тогда стало входить в моду, уже не красным, а зеленым тяжелым сукном. Хоть чуть-чуть от революционного окраса, и то легче, демократичнее. Незнакомец бросил короткий взгляд на Татьяну, а долгим уставился на Демина, словно ожидая от него то ли вопроса, то ли ответа. Но Демин молчал, слушая не отчеты, а скорее реплики работников милиции. Наконец разговор о растратчиках колхозного добра, о хулиганах и ворах закончился словами начальника райотдела: «Надо поднажать!», и Демин подошел к незнакомцу. Тот встал, подали друг другу руки: должно быть, не виделись со вчерашнего дня. Тихо поговорили, и незнакомец повернул голову в сторону Татьяны, чем сильно озадачил ее. Мужчины подошли к ней. Незнакомец, человек средних лет с небольшими усиками на серьезном, чуть продолговатом, но приятном, даже красивом, как показалось Татьяне, лице, как-то особенно, по-военному кивнул головой, поздоровался. В нерешительности он не знал, подать ей руку или подождать, когда она сама подаст, как этого требует этикет. А Татьяну будто бес подмывает!
— Что?! — весело воскликнула она. — К нам новый председатель колхоза?! Конюхов не раз уже просился освободить его от должности. — И сама подала руку: — Крайникова Татьяна Петровна…
— Кривичский Владимир Николаевич, — отрекомендовался незнакомец. — Здравствуйте еще раз…
— Здравствуйте… Так вы не на председателя колхоза метите?…
— Что ты буровишь, Татьяна! — насупил брови Демин.
— Тогда председатель сельсовета! Это еще лучше! Ох, с какой радостью отдала бы я кому-нибудь эту свою ношу… Скоро горбатой, как баба-Яга, стану. — И вдруг исполнила весело, задорно частушку:
— Погоди ты, баба-мужик или наоборот, и не путай нас бабой-Ягой в ступе, да еще и с веником в руках! — успокаивал ее Демин. — И внимательно послушай, с кем тебе придется иметь дело… Рекомендую, Владимир Николаевич Кривичский, бывший партизан, из отряда белорусских народных мстителей, которым командовал Виталий Семенович Демидов… Демидов! — с пафосом опять повторил он фамилию командира партизанского отряда.
— Валера, говори, зачем позвал… Если опоздаю и наша подвода уедет без меня, сяду тебе на холку и будешь нести меня до самого Нагорного, понял?
— Понял, понял, — махнул он рукой и, видя, что она и Кривичский все еще стоят, почти приказал: — Да вы садитесь… Стоите, как грех над душой!.. Все уже из кабинета вышли… Оба садитесь! Особенно, Татьяна, ты, иначе можешь упасть… Серьезно говорю!
— Ого! — в недоумении произнесла Татьяна и села, положив руки на стол. То же самое сделал и Кривичский.
— Владимир Николаевич из Белоруссии, — продолжил Демин и спохватился: — Я уже говорил, что он из Белоруссии… На его глазах… — он осекся, замолчал, долго не мог говорить (не давал застрявший в горле ком) и только потом продолжил: — Вообще, Таня, Владимир Николаевич хорошо знал и видел, как погибла Савощенкова Прасковья, наша Пашенька…
Татьяна охнула, вскрикнула, действительно чуть не свалилась со стула на пол, но удержалась, ухватившись за край стола и потянув на себя тяжелую суконную скатерть. Со стола сползла пепельница и звякнула о пол. Демин вскочил, схватил Татьяну за плечи, удерживая, чтобы не упала.
— Ну, ну, Таня… Таня… Черт! Где же графин с водой? Владимир Николаевич!..
Кривичский быстро налил из пузатого графина, стоявшего на окне, в цинковую кружку воды и подал Татьяне. Но она отстранила рукой кружку и тихо попросила:
— Расскажите, — на глазах ее блестели слезы, зубы выбивали дробь, сердце учащенно колотилось, испарины пота выступили на лбу. — Теперь же!..
Взволнованный Кривичский судорожно стал рассказывать о том, как впервые увидел Савощенкову Прасковью, как был приставлен к ней командиром отряда в помощники, чтобы и помогать ей, и охранять ее, как ходил вслед за нею в городской поселок, как по ее донесению освобождали детей из немецкого плена.
— Детишек спасли, а вот сама… навсегда осталась в лесу… Жизнь свою отдала, чтобы спасти детей, из которых немцы выкачивали кровь для своих раненых…
Он умолк, тяжело опустив голову на грудь. Видно было, как трудно ему обо всем этом вспоминать. Раненого, его тогда вывезли на самолете на большую землю. Пришлось долго валяться в госпиталях, раны плохо заживали, а когда врачам удалось все-таки поставить его на ноги, он тут же попросился отправить его за линию фронта. Но ему указали на еще слабое здоровье и на то, что на территории Белоруссии уже вовсю гремит «концерт» на железнодорожных путях, устроенный народными мстителями, оказывающими неоценимую помощь войскам 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Операция «Багратион» успешно завершалась.