Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 6)

Анисья Никоновна замечала, как муж усердно освобождает портрет от пыли, но не сердилась, не ревнуя, как прежде, в молодости, а только молча загадочно улыбалась. В прошлом она делала замечания, и даже дерзкие, но не обижавшие мужа, не вызывавшие его на сквернословие, которое у него всегда было на кончике языка, и даже на насмешки, а теперь только улыбалась. «Бог с ним, — думала она, — пускай забавляется…»

Он замечал это и только повторял:

— Аниська, а Аниська, ты чего это?

— А так, Афонька, — вытирая концом платка уголки губ, как всегда, покорно отвечала Анисья Никоновна.

Сегодня ночью Афанасию Фомичу почему-то и вовсе не спалось: то там чесалось, то там, он безуспешно переворачивался с боку на бок, шепотом чертыхался, но так крепко за всю ночь и не уснул: сон, как испуганная ворона, облетал его стороной. Нет, он появлялся на минуту-две и снова таял, как утренний туман над лугом. И с вечера продолжал тревожить ноздри запах сгоревшей восковой свечи в медном подсвечнике, которую всегда на ночь зажигала жена перед портретами Александра и Виктора. А тут еще неугомонный сверчок (спьяну, что ли) в подпечке пел да пел свое несуразное, ни на что не обращая внимания, даже на сердитое ворчание хозяина. И Афанасий Фомич с досады резко откинул старое одеяло, сшитое из цветных лоскутков еще до его свадьбы на Аниське, встал, кряхтя, с кровати, которая обиженно скрипнула, и вышел во двор, на крыльце почесал спину о перила крыльца и огляделся по сторонам.

Сколько раз вставал так рано Афанасий Фомич и выходил на это крыльцо со скрипучими досками под ногами, но все это как-то проходило мимо его восприятия. А сегодня он словно впервые в жизни увидел предутренний небосвод, где должно было появиться солнце, и старое сердце его заколотилось, как у парубка перед первой встречей с девушкой. На светлом челе зари ярко сияла звезда. Афанасий Фомич ничего не знал о планете Венера, но зато хорошо знал и мог даже долго рассказывать об утренней зорьке, да еще о Висожарах, то есть Стожарах, которые висели теперь в первозданном скоплении светлых шариков почти над его тесовым, хотя уже и старым, как он сам, крыльцом.

От дивной красоты предрассветного неба невозможно было глаз оторвать. Низко над восточным горизонтом сначала посветлело и одновременно забелел над речкой туман, на лепестках травы серебром засверкали капельки утренней росы; затем из-за горизонта, все ярче сияя, обозначились золотые лучи еще невидимого солнца. Лучи озарили собой небосклон, докрасна поджарили края редких облачков, выплывших из ночной тьмы. Под птичьи перезвоны утро распахивало розовый занавес, земля пробуждалась ото сна. В ноздри Афанасия Фомича ударил запах коровы, зашевелившейся в сарае, а также пыли и травы.

Невидимое солнце из-за неровного холмистого горизонта еще только облизало светлым языком-лучом край небосвода, уничтожив сразу несколько горстей звезд, затем язык его стал ярким, золотистым, охватившим все небо; вспыхнув в капельках росы на траве и листьях кустов, солнце поднялось над горизонтом и, словно огненные руки, протянуло лучи к луговой речке, голубым зигзагом сверкавшей посреди зеленого ковра луга, который по ветру мягко шелестел, и по нему бежали высокие зеленые волны еще не скошенной сочной травы; затем нырнуло в речку, освежилось и теперь весело посматривало из прозрачной глуби. Утро наконец проснулось, открыло ясные голубые глаза, взмахнуло легкой розовой косынкой, растворило звезды в своем сиянии и обрушило с высоты на возликовавшую землю океан света и тепла.

Афанасий Фомич, не раз встречавший рассветы, не выдержал на этот раз и смачно выругался, но не со злобой, а с веселыми нотками в ласковом хрипловатом голосе. Его услышала соседка Марфа Сафроновна, женщина моложе Афанасия Фомича, но несчастная, как говорили о ней односельчане, ибо осталась без мужа Трофима, не вернувшегося с войны.

— Крепко ругаешься, Афанасий, аж зубы ржавеют, давно такого не слышала, — сказала она через плетень, широко улыбаясь, — приятно было услышать, особливо… таким, как я…

Афанасий Фомич понял намек соседки и быстро отвернулся, не потому, что желания не было поговорить с соседкой или, мол, жена узнает и несдобровать, а потому, что не чувствовал в себе силы и побоялся прослыть слабаком. Марфа остра на язык, да еще наплести может три короба небылиц… «Лучше уйду с глаз», — решил он, хотя знал, что от разговора с такими, как Марфа, ему теперь уже не отвертеться. И от Пелагеи достанется на орехи.

— Господи, насколько ты чуден и велик! — не отводя глаз от неба, щепоткой перекрестился Афанасий Фомич.

И вдруг ему стало нестерпимо жалко и сильно разболевшуюся Анисью Никоновну, и себя: сколько они вдвоем на своих плечах перенесли радости, а больше горя! Похоронили двух сыновей и дочь, кукуют вдвоем в просторной избе. Скоро уйдет она в небытие, а за ней и он, а красота эта останется. Для кого? «Для людей, — прошептал он, — нехай только они умнее нас будут и с младенчества понимают эту божественную красоту и первозданность».

Завтрак прошел быстро. Сашка торопился, поглядывая на деда, который никуда не спешил, медленно нанизывал на вилку жареную картошку на сковородке, долго дул на нее, охлаждая, так же медленно отправлял в рот между усами и бородой и не спеша жевал, как обычно жуют остановленные в пути волы. Хотелось Сашке подогнать деда, да боялся, что дед рассердится, начнет ворчать, а то и ругаться, что для старика было естественным. Наконец завтрак завершен. Спустя несколько минут дед и внук, спотыкаясь, спешили к реке, Сашка с почетом нес удочки, перекинув через плечо гибкие удилища, а в закрытой банке из-под халвы шевелившихся розовых червей.

Над их головами в синем прозрачном раздолье купались юркие ластов-чата, еще учась летать: осенью их ждало большое путешествие в теплые края. Между Нагорным и речкой Серединкой лежала небольшая делянка колхозного поля. Вдоль дороги, ведущей к речке, шевелил длинными усами ячмень, на противоположной стороне дороги с двумя неизбежными колеями тяжелыми гривами склонялась к земле гречиха, а вдали желтела спеющая пшеница, где всю ночь, как слышал Афанасий Фомич, без умолку лепетала перепелка, а ей с луга отвечал скрипом коростель.

Сашка подошел к берегу, возле которого паслась у зеленой ряски стайка красноглазых плотвичек. Упавшая на них Сашкина тень напугала рыбок, и стайка шарахнулась в сторону зарослей. Рядом над водой стеной возвышался густой камыш, его-то и облюбовали мальки, видя в нем естественную защиту от прожорливых окуней. В безветрие под солнцем камыш дремал, не шелохнувшись, и начинал о чем-то шептаться с внезапно налетевшим с луга ветерком. А по вечерам с ним дружно щебетали ласточки — прежде всего молодые, покинувшие слепленные заботливыми родителями тесные гнезда. Цепко обхватив лапками камышинки, ласточки коротали здесь увеличивавшиеся ночи, чтобы с восходом солнца с криком полететь низкой над водой, ловя налету комариную братию и другую зазевавшуюся живность.

Сашка долго с удивлением и завистью наблюдал за птицами: черные крылья, под горлышком — густой коричневый пушок; по утверждению бабки, пушок этот — как бока у коробочек от серников: чиркни и вспыхнет пламя.

— Ты, Сашка, гляди, не дури, не трогай энтих птичек, — предупреждала она не раз внука, — обидишь, они и хату могут подпалить… Где тады жить будем?… То-то же… И энту… бзнику… или как его называют по-ученому… паслен будто бы… не рви и не ешь…

— Да я сроду его не ел, — безбожно врал Сашка, для убедительности показывая три сжатых пальца, готовый перекреститься; бабка знала, что он неправду говорит, но снисходительно молчала. Лишь однажды предупредила:

— Будешь рвать бзнику, не возьму с собой на кладбище…

— Не буду, не буду, — продолжал он врать, ибо как можно спокойно пройти мимо ягод паслена! Созревшие, они — густо-синие и, главное, очень вкусные. Сашка рвал их и целыми горстями отправлял в рот. Бабка очень боялась, что он по ошибке белены сорвет и съест, а паслен и белена росли почти в обнимку друг с другом, как две родные сестры. О смертельном исходе от белены Анисья Никоновна слыхом не слыхала, а вот отравившиеся ей рассказывали о странном их поведении, о чудесных явлениях, о невиданных картинах, возникавших в их сознании.

Сашка хорошо знал, что угроза бабки — только на словах, она все равно возьмет его с собой, поведет на кладбище, долго будет стоять у могилы сына Виктора, вытирая слезы на морщинистых щеках, и шептать сухими губами молитву: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Виктора и прости ему все прогрешения вольные и невольные, и даруй ему Царство Небесное». И всегда там, на кладбище, бабка напомнит Сашке про далекую реку Волгу, переправляясь через которую погиб его раненый отец. И Сашка твердо будет обещать, правда, пока еще самому себе, построить через Волгу, на том месте, где погиб отец, большой мост, и такой прочный, что не сможет его уничтожить даже самая большая немецкая бомба.

— Когда же ты его построишь? — смеясь, как-то спросил его дед.

— А вот только закончу первый класс, — обещал внук и гордо объявлял: — В школе всему учат, и как мосты строить…

— Ну-ну, — согласился Афанасий Фомич, — только учиться надо, как советуют учителя, прилежно…