Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 8)
— А Салман — серин-мерин?…
— Да он-то как сорвался от нас?…
— Салман, та скать, татарин, он обошел закон стороной… И ушел он к себе домой, в Татарию, балакают, там Казань — большой город, — рассудил Фрол Денисович Кукин, он много читал и много знал, даже по географии. — Там Салмана не накажут! — заключил он, и ему все поверили.
— Может, там и законы другие, — посеял семена сомнения на поле юриспруденции Данила Степанович Росляков. — Нас тут, знацца, всякими налогами душат… Имеешь коровенку или не имеешь, а молока столько-то литров сдай, хоть жену подои (можешь — сливочным маслом, купи где-нибудь это масло, сдай и, знацца, налог выплачен). Кабана откормил, заколол — шкуру государству отнеси… Дерево в огороде стоит — заплати за него. И люди, знацца, из-за того вырубают сады… Нагорное без садов, как голая баба… Улицы насквозь продуваются… Как зимовать будем?…
— А бог его знает! — покачал головой Афанасий Фомич…
Зато внук его, Сашка, учился в школе на зависть всем. Сочинения писал такие, что их возили даже в райцентр показывать как образец.
— И вообще, он во всех школьных делах — затычка, — не без гордости говорил Афанасий Фомич, — весь в отца, в Александра, тот тоже был на все руки мастер, хоть в чистописании, хоть задачи какие решать… Погиб!..
Отмечали очередную годовщину Октябрьской революции. Афанасий Фомич пошел в школу на утренник, посмотреть, как будут выступать дети, и главное, его Сашка. Внук долго учил стихи наизусть. На стене в доме был пришпилен булавками и гвоздиками большой плакат на толстой бумаге. В круге, расположенном в центре плаката, был изображен крупным планом вождь всего народа Иосиф Виссарионович Сталин, а вокруг — лица тысяч людей с еле заметными глазами, носами, ртами.
— Как муравьи или пчелы вокруг матки, — чесал под мышкой Афанасий Фомич не потому, что там свербело, а от возбуждения.
И под плакатом большими буквами было написано: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» Влюбленными глазами Сашка смотрел на вождя, тоже важно взиравшего на него со стены и будто бы отечески требовавшего учить слова новой песни, заданные Анной Федотовной.
— Учи, — наказывал ему и дед и обещал: — Хорошо выучишь, дам денег на кино, еще раз «Клятву» поглядишь…
Ради этого как не постараться! На утреннике в школе Сашка одним из первых вышел вперед и под восхищение и одобрение учителей и пришедших в школу родителей звонким голосом прочитал не только слова песни, но и другое стихотворение — его концовка особенно, понравилась и Афанасию Фомичу, и всей аудитории:
Аудиторию заполнили рукоплескания, одобрительные восклицания учителей, а у Афанасия Фомича от гордости сперло в груди. Он пытался что-то вымолвить, но не получилось — лишь промычал нечто нечленораздельное и старым, натруженным и оттого шершавым кулаком со скрюченными пальцами стал вытирать горячие слезы, набежавшие на глаза. Какой внук, какие стихи, какое счастье! Товарищу Сталину обязательно приятно икнется от такого бойкого и звонкого чтения стихов хорошего, говорят, человека — смоленского мужика Мишки Исаковского!
Возвращаясь с утренника, весьма довольный Афанасий Фомич уже дома за ужином, степенно облизав деревянную ложку от борща и мельком глянув на образа в святом углу хаты, торжественно объявил:
— Санька!.. Я как обещал, так и сделаю: дам тебе денег на «Клятву».
Внук недовольно скривил рожу и шмыгнул носом.
Киношник сказал, что теперь «Клятву» не привезет. — заявил он. — Как так?! — выставил бороду вперед дед. — А что же он привезет?… — Ах, какую-то свинарку с пастухом, а там войны совсем нет, — разочарованно ответил внук.
— Вона как, — пожал плечами дед, — в сельсовет пожалуемся…
Не помогут, — зачерпнула полную ложку борща Анисья Никоновна и, сделав трубкой губы, подула на нее. — В район ехать надо… Была бы Москва поближе, тогда бы…
— На паровозе, — стукнул кулаком по столу Афанасий Фомич.
Александру Званцову шел десятый год, еще три года, и он сможет сказать родной школе: «Прощай!».
— Как ты уже вырос! — скрывая радостную улыбку в седых усах и такого же цвета бороде, сказал Афанасий Фомич внуку, плотно приставил его спиной и белобрысой головой к притвору двери на кухню и у самой макушки, послюнявив кончик карандаша, провел очередную черту. — Вот насколько ты вымахал! — восхитился дед. — Скоро меня догонишь!.. Гляди-ка, Аниська!..
— Ты вот нс распинался бы так… Сглазишь ребенка, в свою очередь любуясь внуком и застегивая верхнюю пуговицу на его голубой рубашке, предостерегла Анисья Никоновна. — Размурлыкался тут…
— Э-э, ничего ты не понимаешь! сердито отмахнулся дед: баба де бабой и останется. — А ты, Санька, не сильно бегай на переменах по классу, а то вспотеешь и простудишься. — поправил он ту же самую пуговицу.
— Дедушка, уже весна, март! — воскликнул Саша, вырываясь из рук Афанасия Фомича.
— Ага, весна! Ты знай: мне еще в детстве в голову вдалбливали: настанет марток, надевай двое порток, не то задницу отморозишь, кашлять будешь… Беречься надо…
Жизнь продолжалась. Варвара приказала укрепить над сельсоветом новый флаг, вместо старого, истрепанного, изорванного ветрами и сменой погоды. Теперь он был на новом древке, крепкий, красный!.. Бодро провисел зиму, отразив морозы, метели, пургу, нудные обложные дожди с бесконечными низкими кудлатыми тучами, пронизывающие сиверки, и теперь бодро плескался на весеннем ветерке. Набирал силу. укреплял мышцы и колхоз имени «13-го Октября», хотя уже даже в райцентре советовали Конюхову сменить хозяйству название, скажем, назвать колхоз имени Ленина. Прокофий Дорофеевич не соглашался.
Поймите меня правильно, — отнекивался он, я не против имени вождя трудящихся всего мира, но колхозов и совхозов с его великим… именем много, а вот наш один-единственный в районе так называется… Да и во всей нашей области такого нс найдешь!.. Да и говорит эта дата, имя это, о том, что наш колхоз родился как раз спустя тринадцать лет после Великой Октябрьской революции… Так что пока я председатель, менять название колхоза не будем, а скинете с должности, тогда как хотите…
Тем более что колхоз, когда по сбору зерна, когда по овощеводству, а когда по сдаче хлеба государству, при особом старании правленцев и агентов из райцентра выходил в районе даже на первое место. Да и в стране в целом заметно светлело. Начиная с декабря 1947 года, как только весеннее солнце пригревало землю, из репродукторов доносились радостные московские вести об очередном снижении цен на продуктовые и промышленные товары: цены падали на двадцать, на тридцать, а то и более процентов. Даже автомобиль «Москвич» можно было купить на заработанные деньги, правда, пока не в колхозе, а где-нибудь на заводе.
— Ничего, — чесали в затылках нагорновцы, — даст Бог, когда-нибудь и мы, колхозники, будем получать, как рабочие, тогда, глядишь, и «Москвич» по карману нам станет…
Сашка бежал в школу по местами выглаженной полозьями, а местами изрытой или копытами коней, или гусеницами проехавшего трактора дороге. Весна днем красна. Вчера в полдень пригрело солнце, и даже снег и льдинки стали таять на дорогах — в лунках появилась вода. Говорили: раз курица смогла напиться воды из копытца, стало быть, пришла весна. А ночью яркие, но очень холодные звезды рассыпали по земле изморозь и застеклили лунки. И Сашке было забавно и смешно на бегу наступать на стеклышки, которые звенели и крошились под ногой. И как раз в этот день, 6 марта 1953 года, из черного тарелочного репродуктора, прикрепленного на столбе у сельсовета, прозвучал голос, сообщивший деревне печальную весть о том, что заболел товарищ Иосиф Виссарионович Сталин.
В школе сразу воцарилась тишина, в классах перестали пищать даже беззаботные первоклашки. Анна Федотовна с грустными глазами, прежде чем начать урок и спрашивать о выполнении домашних заданий, поделилась с учениками горем — болезнью вождя. Оказывается, что хвороба не пощадила человека, выкованного из прочнейшей стали (Сашка был уверен, что фамилия Иосифа Виссарионовича неспроста так звучит). Три дня нагорновцы, затаив дыхание и приглушив биение сердец, ожидали вестей из Москвы; мужики часто собирались у сельсовета узнать новость из очередного бюллетеня, поглядывали на репродуктор, как на солнце, скрытое пока затмением, но оно должно выглянуть и, как прежде, засветиться, ярко и на всю планету. А пока мужики, собравшись, больше толковали о наболевшем.
И вот оно наступило, роковое 9 марта: Сталин умер.
— Дорогие товарищи и друзья! — обрушил репродуктор ливень слов невосполнимой беды и, казалось, непроходящего горя на уши нагорновских мужиков, месивших ногами остатки снега с оттаявшей землей у сельсовета и окаменевших в едином тревожном порыве, ловивших каждый звук, слетавший со столба, ибо в хатах таких говорящих чудо-тарелок массово еще не было. — Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с чувством великой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин. Перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа — Иосифа Виссарионовича Сталина. — Мужики откашливались, моргали носами, даже заядлые курильщики бросали на землю окурки и затаптывали их ногами, чтобы ничто не отвлекало и не мешало слушать. У всех на глазах стояли слезы. У кого слез не было, те не вышли к сельсовету, остались со своими мыслями в хатах. Мысли были разные — сколько людей, столько и мыслей. А репродуктор продолжал: — Весть о кончине товарища Сталина глубокой болью отзовется в сердцах рабочих, колхозников, интеллигентов и всех трудящихся нашей Родины…