Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 10)
Но Егор Иванович, казалось, плохо или совсем не слушал Афанасия Фомича, вертел головой, поглядывал на смущенную Анисью Никоновну, которая сразу смекнула, почему забеспокоился сват. Он хоть к тому времени и был уже арестован и отправлен неизвестно куда, на свадьбе дочери Екатерины и Виктора не присутствовал, однако понаслышке знал о свадьбе, писал об этом в письме — одном единственном, которое он написал за все время своей отсидки.
— А где же дочка моя, Катя? — наконец не вытерпел Егор Иванович. — И зятя не вижу…
— И не пытай, — всплакнула Анисья Никоновна и уголком платка стала вытирать заблестевшие на глазах в тусклом свете керосинки слезы.
— Беда, сват, — вместо жены продолжил Афанасий, — Витя умер…
— Умер?! — привстал с лавки Егор Иванович и стал креститься.
— Да, раны не загноились… А Катя, невестушка наша, с матерью ушла к Лидии Макаровне…
— К Лидке?!..
— Но… Говорю же, беда, сват… Твоя Аграфена Макаровна тоже, Царство ей Небесное… Ее тоже Бог взял, а Катя будто бы поехала тебя искать…
— Меня?!.. Да куца же она направилась?… Иголку в стоге сена легче отыскать…
— Говорили, в этот… как его… в Казахстан…
— Казахстан?!.. А моей там и ноги сроду не бывало… Меня в другой стороне гноили…
— Расскажи и давай еще по стаканчику… с горя… и что ты жив-здоров вернулся в Нагорное…
Выпили еще, молча закусили, и Анисья Никоновна, все еще неслышно плача, ушла в другую комнату, где спал Сашка.
— Что рассказывать, сват!.. Судили меня по 58-й статье УК РСФСР, жуткая статья, но разная… Если бы засудили по 58.1а, то наградили бы меня… расстрелом и уже сгнил бы я в земле, но Бог, наверно, подсказал судьям, они сжалились и судили меня по 58.3 статье, однако приговорили все же по 58.2, а это десять лет… С конфискацией имущества… Имущество — Бог с ним, у меня в кармане вошь на аркане… Конфискуй его, ежели хочешь!.. Но сидел бы я, сват, до сих пор там, откуда небо видно в клеточку, и горбатился бы… на коммунизм, да товарищ Сталин пособил — умер вождь… А Ворошилов Климент Ефремович указ «Об амнистии» подписал… Вот я по «ворошиловской» и пришел домой… Но дома — шаром покати, никого!..
— Да, настрадался ты, Егорка, — сочувственно сказал Афанасий Фомич, — нам с неба манка не сыпалась, да и нынче не сыплется, но мы же хоть дома, своих сверчков по вечерам слушаем, а ты, не дай Бог… Я так тебе скажу, пока не пришла теплынь, по настоящему, по-летнему, ты поживи у нас… Сходишь посмотришь свою хатенку, что там подмажешь, что-то подопрешь, стекло какое-то там вставишь, чтобы с лета в ней жить можно было…
— Вот спасибо, сват, вот спасибо, — Егор схватил руку Афанасия, крепко пожал. — А я огляжусь, попрошу у людей прощения…
— Ты зла никому не делал…
— Больше самому себе, но и… Как-никак оккупантам служил!.. Позор!.. Нет, Афанасий Фомич, не жалей меня, я попрошу прощения и стану работать, как вол стану работать…
Сидели они за полночь. Осушили бутылку, съели миску соленых огурцов, погоревали — обоим было над чем кручиниться. А утром все Нагорное знало, что Егор Гриханов вернулся, по амнистии отпустили. Люди с ним здоровались, о прошлом никто даже не заикался. Наоборот, говорили, что молодец, вернулся в родные места, все напоминали, что хата его разваливается, но ничего, как-нибудь всем миром помогут отремонтировать: не под открытым небом же пребывать человеку. Бригадир Михаил Васильевич Нефедов посулил «златые горы» — иди только работай.
— Ее, этой работы, у нас непочатый край, — сказал бригадир, — хоть в полеводстве, хоть в овощеводстве…
Не отвернулся от Егора в правлении колхоза и председатель Прокофий Дорофеевич Конюхов. В сельсовете Варвара Стратоновна Поречина приняла от него документы об освобождении, как и должно быть. И Егор Иванович, живя пока у свата Афанасия Званцова, с радостью пошел на работу. Охотно брался за все, что предлагал ему Михаил Васильевич. Неприятно было Егору Ивановичу, когда вдруг среди мужиков, с которыми он работал, начинался разговор о войне. От этой темы невозможно было увернуться: многие пришли домой с ноющими ранами, еще больше в Нагорном было вдовых женщин, а сколько матерей оплакивали своих сыновей! Любая беседа о войне, любое воспоминание о ней были пыткой для Гриханова. В эти минуты, не упрекая его ни в чем, люди все-таки бросали в его сторону косые взгляды. Тот же бригадир Нефедов, раненный в левую руку выше локтя, жаловался, особенно в непогожие дни, на нестерпимую боль.
— Представляешь, Егор, как будто из руки куски мяса кто-то вырывает, — говорил Михаил Васильевич, вовсе не думая и не намекая Гриханову о его послужном списке немцам, но Егору казалось, что бригадир крупнокалиберно метит по нему и… хоть сквозь землю провались.
Успокаивал свата Афанасий Фомич.
— Это временно, Егор Иванович, все обвыкнется и будет, как надо…
— Не знаю, Афанасий Фомич, мне сдается, что такое ко мне будет в Нагорном всегда, до скончания моего веку… А ведь можно и по-другому!..
— Как по-другому?…
— Нагорное-то не одно же село на всем белом свете, — сказал Гриханов. — Уеду куда-нибудь, где никто не знает о моем позоре, стану работать, там, глядишь, душа только у меня будет болеть… Мне бы вот о Екатерине разузнать, куда она подалась, Бог ведает!..
— Пришла бы к нам, посоветовалась бы, — пожал в ладони бороду Афанасий Фомич, — а то сорвалась и… ищи ветра в поле.
— А поле-то нынче неспокойное, по амнистии сколько из тюрем нехороших людей отпустили!.. Освободились, конечно, и те, кто по мелочи попал за решетку, по оговору, просто из-за какой-нибудь оплошности, но ведь, как я слыхал, и воры в законе вышли на волю, и бандиты… Встречал я в пути разных… Чтобы Господь не свел на дороге с такими… Им изнасильничать или убить человека все равно что плюнуть… Господи, — вдруг Гриханов стал истово креститься на икону Спаса, помещенную среди других образов святых в углу хаты, — помилуй дочь мою Катерину и не дай ей погибнуть! Помилуй ея, Господи, яко немощей есмь! Посрами, Господи, борющего ея беса. Упование мое осени над главою ея…
— А я такой молитвы никогда даже не слышал, — с сожалением заметил Афанасий Фомич.
— Попади, не дай Бог, в то место, где я бывал, Афанасий Фомич, всему научишься, — с еле заметной усмешкой ответил Егор Иванович, — даже штаны через голову надевать…
— Да ну тебя, — отмахнулся Афанасий Фомич, — скажешь тоже…
Апрель вовсю распахнул свою зеленую душу. Сооруженную лопатами колхозников дамбу местного Днепрогэса наконец прорвало, и вода с лугов, получив вольную, сбежала по Сосне в Дон, а оттуда прямиком в Черное море. И луга начали зеленеть. Афанасий Фомич выкрутил из-под матицы последнюю лампочку.
— Хочешь? — показал ее Егору Ивановичу.
— Тебе не понадобилась, а мне она зачем? — пожал плечами Гриханов. — У тебя хата есть и то лампочка не нужна, а у меня и хаты даже нет… Поглядел я на нее вчера и убедился: легче новую халупу построить, чем эту отремонтировать — все сгнило… Остался только огород, но и он бурьяном зарос. С какой стороны ни повернись, а изгой я… Не хотелось мне нахлебничать, да судьба такая… Нет, сват, подамся я куда-нибудь, например, в город, на стройку… Теперь после войны строят много, руки везде нужны…
Прежде всего Гриханов решил поехать или пешком пойти — около двадцати километров осилить можно, поискать там прибежища, а ничего не будет — дальше там Острогожск, затем Лиски и… Воронеж. Вот там наверняка работа найдется. Город во время войны очень сильно пострадал, наполовину был занят немцами, а точнее мадьярами. Вспомнил их Егор Иванович и всего его встряхнуло. В Нагорном от них мало пострадали, а в других местах… Эсэсовские отряды так не лютовали над мирным населением, как мадьяры. Заподозрив кого-нибудь в связи с партизанами, расстреливали всю семью, не жалея ни стариков, ни детей. И даже рассказы о зверствах этих нелюдей Гриханов волей-неволей воспринимал как обвинение его самого, ведь он был тогда на их стороне.
— Завтра в Алексеевку пойду, — сказал он в обед Афанасию Фомичу и Анисье Никоновне.
— В Алексеевку?… Это хорошо, — кивнул головой Петр Дмитриевич Красильников, старожил Нагорного. Сколько ему было лет, ни сам он, ни соседи не знали, хотя высчитать было совсем не трудно. Петр Дмитриевич с уверенностью говорил, что в школу он пошел, когда ему исполнилось десять лет, а это случилось в 1893 году, стало быть, в 1953 году ему было семьдесят лет. — Учили меня уму-разуму тогда в школе поп Михаил, отчества не помню, Мамонтов и дьякон Дмитрий Олегов… Больше закону Божьему учили… А еще читать, писать и арифметике. — Память у Петра Дмитриевича была очень цепкая, он много знал из жизни родного села и теперь без всякого приглашения ходил по домам знакомых односельчан и рассказывал, рассказывал… Его уважали, всегда радушно встречали, слушали. — Да что ж я про Алексеевку… Жил там когда-то крепостной в одного графа… у Шереметьева, кажется… Звали того крепостного Данилкой… Данила Семенович Бокарев!.. Вот!.. Придумал он из подсолнуха масло выдавливать, и тогда-то построили в Алексеевке маслобойню, или, как теперь кажут, эфирный завод, так что ты, Егор Иванович, иди прямо на этот завод, там рабочие всегда нужны…
— Попробую, — согласился Гриханов, смахивая с лица утиркой капельки пота — на дворе стоял жаркий июнь.