Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 12)
— И первый маршал в бой нас поведет! — запела Катя.
— Или в «Полюшке-поле»… — подхватила Варвара и тоже запела:
— Пели мы и такое, — согласно кивнула головой Катя и тихо, оглянувшись на дверь, — а помнишь, как мы Есенина читали?…
— Помню, — задумалась Варвара, — только почему запрещали Сережку — не понимаю!
— Так о нем и теперь только шепотом…
— Но почему?! — воскликнула Варвара и вдруг испуганно ладонью закрыла рот, а потом махнула рукой. — Ой, забыла, о чем я… Да, про мужиков, особенно любящих заглядывать в бутылку… Они, кто не успеет скрыться с глаз, коврами передо мной стелются, правда, не персидскими, а нашими домотканными дерюжками… Скоро я этот министерский хомут надену на шею Кузьме, она у него потолще моей…
— Мужа хочешь обидеть?…
— Лесников не обидится, а посочувствует мне… Да я уже и в райисполкоме клинья забила!.. Там, видя мои затруднения, — провела Варвара ладонью по своему уже заметно выпуклому животу, — согласны… Вот только пусть, мол, население проголосует… А население единогласно будет «за!», многим я помогала чем могла: кому крышу починить, кому на огородах пособить, а больше всех рады будут избавиться от меня мужики, у каких я как мозоль на пятке — ходу не даю… к самогону… Да, Катя, — после небольшой паузы вспомнила Варвара, — остались мы в Нагорном две подружки — ты да я, я да ты, все девки разлетелись по сторонам, как ласточки, и лепят под разными стрехами уютные гнездышки… А кое у какой уже и птенцы пищат, розовые клювики раскрыли, просят: мама, мама, поймай мне мошку!..
— А ты скоро опростишься?…
— Хотелось бы побыстрее… А чего ему там нежиться, — вновь погладила она свой живот, — давай, Кузьмич, выходи наружу! — Она звонко рассмеялась и добавила: — Или Кузьминишна… Но, кажется, Кузьмич — очень уж бойкий, больно толкается то ли ножками, то ли лбом, может, у него лоб, как у Ленина?… А что, глядишь, рожу какую-нибудь знаменитость — мир ахнет!.. Да мне и носить эту тяжесть некогда, дел много…
Профессия у тебя такая, Варя…
— Я — женщина!.. А профессия женщины — рожать!.. Да-да, не улыбайся!.. Рожать — дело государственное!.. Сколько людей забрала у нас война? Миллионы!.. Восполнить их надо? Надо!.. Стране нужны правители, строители, ученые, учители, военные, ну, гам, пехотинцы, летчики, моряки… Опять же маршалы, — подняла она глаза на портрет Ворошилова. колхозники тоже нужны… А кто их восполнит? Женщины!.. В муках, с криком, но восполнят!..
— Но с мужиками!..
— С помощью мужиков! — захохотала Варвара.
— А вот Пашу… — вдруг сменила веселый тон на грустный Екатерина.
— Савощенкову?… Да-а… — в тон подруге ответила Варвара. — Пашу не восполнишь… За всех нас, за весь наш класс, сложила Пашенька свою головушку… Ходила я в школу, попросила, чтобы там нашли подходящее место, где поместили бы портрет Паши, хоть в живых ее нет, но дух ее, память о ней — в школе!.. Детвора часто играет в надуманных «героев», а Паша не надуманная, где-то там Зоя Космодемьянская, а у нас Паша Савощенкова!.. И Виктор твой — герой Прохоровского сражения, да и другие наши ребята… Их место в школе, пусть и не за партами, но в портретах. — В этот момент раздался несильный стук в дверь. — О! — подняла палец вверх Варвара. — Это мой Кузя… Один стук в дверь — этого его сигнал… Да входи уже! — позвала она, и в кабинет вошел Кузьма Лесников. — Полюбуйся, Катя, вот он, мой кавалер двух звезд!.. Пока еще не золотых! — вновь засмеялась Варвара.
— Катя меня знает, как и я ее, — отмахнулся Кузьма, а ей поклонился: — Привет, Екатерина Егоровна!.. Молодчина, что вернулась в Нагорное…
— Услышала я, что отец пришел, вот и прибежала…
— Надысь, бабы, сидя на землянке, балакали, будто ты… — начал было Кузьма.
— Не будто, Кузьма Васильевич, а правда, — прервала его Екатерина, — радио землянки верно сообщило: поехала было я искать отца, да только где найдешь иголку в стоге сена! Возвратилась, а теперь слышу — отец в Нагорном!.. Вот и пришла…
— А он в Алексеевке!..
— Алексеевка недалеко, найду… Передадут ему обо мне, он сам приедет. …
— Алексеевка близко через монастырь видна, — сказал Кузьма Васильевич, имея в виду обширный луг, на окраине которого в далекую с зарину находился православный монастырь, где бил родниковый ключ и где давным-давно обнаружили в воде икону Тихвинской Божьей Матери, видимо, оставшуюся от обители, разоренной очередным нашествием крымских татар. Через Нагорное проходила Кальмиусская сакма, по которой обычно татары нападали на южные рубежи Московского государства. — На лугу стояла вода, — продолжал Кузьма, — а ныне опять там травка зеленеет… Вода сошла, плотину размыла и поминай, как звали… Разве можно было лопатами плотину насыпать и ногами утаптывать…
— Кузьма, ты опять за свое, — сдвинув брови на переносице, упрекнула мужа Варвара. — Твое ли это дело?…
— А чье же, Варя!.. Деньги-то из казны и нашего колхоза, нищего, как старец, что на церковной паперти с протянутой рукой сидит… Это только в твоей любимой книжке здорово получается… Она читает роман Бабаевского «Кавалер золотой звезды», — обращаясь к Екатерине, пояснил Лесников, — там фронтовик, Герой Советского Союза Тутаринов, межколхозную электростанцию соорудил…
— Сергей Тутаринов, — напомнила Варвара мужу, — а не просто Тутаринов, еще он и Ирину любил…
— И за это писателю Бабаевскому…
— Семену Петровичу, — опять поправила Варвара.
— Пусть и Семену Петровичу… Сталинскую премию дали, — усмехнулся Лесников.
— Тебе хоть бы капельку от этой премии, — пыталась уколоть мужа Варвара, — мы бы сразу колхоз на самый верх подняли!..
— Я пирушку бы устроил! — рассмеялся Кузьма.
— Я на весь крещеный мир приготовила бы пир… — тоже весело вспомнила Пушкина Екатерина.
— Не-ет! — задористо смеясь, отмахнулась Варвара. — Я для батюшки Кузьмы родила б богатыря!.. И рожу, обязательно рожу, — кивнула она на мужа, — пусть готовится к встрече с Гвидоном… этот батька Черномор Нагорновский!..
— Да, спросить забываю, как твоя Дашутка?
— О, Дашутка уже в третьем классе… Еще семь лет — и невеста!
Сначала в кузове попутной полуторки, направлявшейся в Красноконск, затем пешком — Егор Иванович не шел, а летел в Нагорное. О Екатерине ему сообщили на алексеевском рынке. Дочь была последней его зацепкой за жизнь, без нее его существование было бессмысленным. Он работал на железной дороге, тяжело, порой недоедал, отчего и сил было мало, ютился в съемном небольшом уголке старого частного дома. Весть о появлении в Нагорном Екатерины вернула его к мысли о возможности и необходимости жить и трудиться.
Вон оно. Нагорновское родное село, белостенные хаты, вокруг которых уже начинали появляться молодые сады; времена, когда за каждый кустик на огороде надо было платить налог, прошли. Несколько улиц ровными рядами спускались вниз к Тихоструйке, а на самом возвышенном месте, на краю села, красовалась каменная церковь. Издали она казалась гордым белым лебедем над многочисленными строениями. Защемило сердце у Егора Ивановича — неразумным поступком во время войны он многое потерял, прежде всего самого себя…
Екатерина кинулась ему навстречу, повисла на нем, ухватившись за отцовскую шею, расплакалась. Прослезился и Егор Иванович, рукавом рубахи стал вытирать свои плохо выбритые влажные щеки.
— Я уж думал… не увижу… т-тебя. — захлебывался он словами и нежно черствой рукой гладил дочь по голове. — А ты… м-меня искала, да?…
— Искала… Как маму похоронила, так сразу и пошла…
— И где же ты была?…
— Недалеко уехала… Подумала: где тебя искать?… Страна большая, осужденных много. Я и вернулась назад… А теперь вот услышала, что тебя по амнистии отпустили…
— Из заключения отпустили, дочка, а вот от совести… — приложил он ладонь к груди, — не отпускает, хоть никто и не держит…
Званцовы встретили Егора Ивановича, как всегда, дружелюбно, как-никак сват он, предложили не спешить возвращаться в Алексеевку, а пожить у них.
— В колхоз пойдешь, — сказал Афанасий Фомич, — обвыкнешь и среди людей выровняешься, свой же, нагорновский… На кладбище и деды, и бабки твои лежат, им тоже за тебя, небось, больно…
Вечером заглянул бригадир Нефедов, выпил половину граненого стакана крепкого самогону, тайно выгнанного из сахарной свеклы соседями, и сказал Гриханову:
— Завтра можешь приступать к работе, чего в Алексеевку тащиться!..
Егор Иванович бригадиру сказал «спасибо», а у самого на уме было другое: не мог он оставаться в Нагорном, да и на новом месте все начинало налаживаться. Об этом он, выйдя с дочерью на крыльцо и усевшись на ступеньке, долго и подробно ей рассказывал. И решили начинать жизнь сначала. Место другое, а люди везде одинаковые: есть хорошие, как Шапошников и Сычев, есть похуже — в семье, как говорится, не без урода, но не с них следует пример брать. Вечером Екатерина, приказав отцу оставаться дома, тем более что он уже находился под хмельком, одна пошла на кладбище, постояла над холмиком, под которым покоился ее Виктор, поплакала, вздрагивая всем телом, пошла к церкви, помолилась на нее и тихо вернулась во двор Званцовых, хотя это был ее двор и ее дом. А на следующий день чуть свет отец и дочь, к удивлению и вящему неудовольствию Афанасия Фомича и Анисьи Никоновны, а потом и к большому разочарованию бригадира — все-таки четырех рук лишился колхоз, — покинули Нагорное. Попрощались навсегда.