Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 14)

Вечером Кривичскому удалось купить билет, и он поехал в Гродно. В плацкартном вагоне было многолюдно и оттого душно. Он примостился у окна, втиснулся как-то в угол между перегородкой купе и стенкой вагона и под равномерный, ритмичный перестук колес даже уснул. Иногда просыпался, разбуженный на стыках громыханием и визжанием колес о рельсы, смотрел в темное окно, не видя там ни одного огонька, и его снова одолевал сон. Окончательно он освободился от дремоты лишь на последней остановке — на железнодорожной станции в Гродно. Вышел на перрон, огляделся вокруг… В поезде от соседей-попутчиков Кривичский узнал, что прямо от вокзала идет главная улица города — улица Ожешко. И еще слышал он, что Элиза Ожешко была писательницей. И уже в вагоне разгорелся спор между пассажирами: одни говорили, что она писательница польская, а другие настаивали, что белорусская… Но Кривичский не читал ни одного ее романа, повести или рассказа, поэтому в спор не включался, а только слушал.

Он не спеша пошел по улице Ожешко, надеясь как-то выйти на областное управлении милиции или госбезопасности. И это ему удалось. Язык до Киева доведет и мир не без добрых людей: именно добрые люди подсказали ему, как найти учреждение органов охраны общественного порядка. Там встретили его обычно, даже с явным равнодушием, видимо, привыкли: тогда в Западную Белоруссию посылались работники милиции из всех уголков страны, даже с Дальнего Востока. И вместе с другими приезжими по направлению НКВД СССР поместили Кривичского в старое, обшарпанное, неуютное помещение с запахом клопов и еще непонятно каких ароматов, пообещав:

— Ждите, позовут…

Комната небольшая — двенадцать шагов в длину и пять шагов в ширину, с одним окном, и тут же дверь в виде окна на балкон. На двери был приклеен листок, на котором большими печатными буквами написано: «Внимание! Выходить на балкон строго запрещено!» И бесстрашно разгуливали по балкону одни лишь голуби, нахально заглядывая через оконное стекло в комнату: не кинут ли чего вкусного? Если долго не давали, они, померив шажками перила, улетали куда-нибудь в другое место — авось там люди не столь жадные…

Кривичский долго стоял у окна, смотрел на пустой балкон, на бегавших по нему голубей, даже махал на них руками: думал, испугаются и улетят, но где там — птицы жадно смотрели на его руки и вертели головами, выпрашивая крошки. Ждал аудиенции Владимир Николаевич целый день, слоняясь по двору, далеко отходить не хотел: а вдруг понадобится, вдруг позовут… Сразу не найдут, подумают: недисциплинированный, а еще партизан! Не вспомнили о нем и вечером. Уже стемнело, и он готов был плюхнуться на твердую железную кровать, как вдруг дверь в комнату скрипнула и на пороге появился незнакомый милиционер, приветливость которого измерялась улыбкой от уха до уха и широко открытыми серыми глазами. Он, лениво оглядывая комнату; с ноткой непонятной досады спросил:

— Кто тут Кривой?…

Находящиеся в помещении промолчали. Кто уже валялся в постели, поднял голову кто сидел, повернулись лицом к вошедшему, стоял — почесал в затылке. Кривого не нашлось.

Послышался смешок и голос:

— У нас кривых нет, все прямые…

— Может, не Кривой, а Кривичский? — приподнявшись и опершись локтями о постель, спросил Владимир Николаевич.

— Кривичский? — переспросил милиционер, подумал и, взяв за козырек, поправил форменную с красной звездочкой фуражку на голове: — Кажись, так… Да, верно, Кривичский, — утвердительно кивнул он, еще больше улыбаясь. — Ты, что ли, Кривичский?… Ежели ты, то за мной…

Комната, куда привели Владимира Николаевича, тоже не отличалась изысканностью: голые стены с большим портретом Сталина в форме генералиссимуса, висевшим несколько косо, стол, над которым тускло горела лампочка, несколько стульев. Вдоль одной стены на четырех стульях лежал, тихо похрапывая, человек. Кричевский заметил, что спящий был в зеленом кителе и на плече его был виден погон полковника. Милиционер указал Кричевскому на стул и прошептал:

— Садись, полковник… — кивнул он на сильно и со свистом всхрапнувшего и оттого, видимо, проснувшегося человека, — дни и ночи без сна…

— Ага, поспишь тут с вами, — как-то несвязно промычал полковник, вставая, зевая и раздвигая стулья, — покоя нет… Нет, — сказал он скорее сам себе, чем кому бы то ни было, — покой мне только снится… И вечный бой! — Он посмотрел сначала на милиционера, потом на Владимира Николаевича. — И во сне — то война, то бандиты… И даже во сне порядочного поляка не увидишь, а все с автоматом в руках… Н-да, такая вот карусель-житуха. — Он сделал два шага к столу, внимательно вглядываясь в лицо Кривичского. — Так бы вот сразу и не узнал, а пригляделся и вижу, есть что-то знакомое в этой роже… Кривичский?…

— Так точно, товарищ полковник, — подхватился со стула Владимир Николаевич, — Кривичский… Владимир Николаевич…

— Ну, а я Григорий Васильевич Пыко…

— Пыко, что-то знакомое мелькнуло в памяти Владимира Николаевича, — Пыко, повторил он.

— Пыко, — засмеялся Григорий Васильевич. — Такой уж фамилией меня наградили родители… На Украине пыко — это харя! еще пуще расхохотался полковник. — Вот как врежу в пыко!.. Хотел я поменять это пыко на что-либо более благозвучное, но подумал: зачем же обижать деда и отца… Ладно, пусть буду я Пыком… Нет, Пыкой!.. Тоже не годится!.. Буду я ни тем, ни сем, а просто — Пы-ко!.. Ну, ладно, с фамилиями выяснили, а теперь к делу… Когда меня направили сюда и когда я с головой окунулся в этот кровавый омут, подумал: мне нужны хорошие помощники, причем помощники из партизан… Ну что возьмешь с милиционера, присланного сюда, скажем, с Урала?… Пока он поймет что к чему, пока ума наберется, сколько людей погибнет, да и сам он… Сколько таких парней уже полегло в землю от рук польских националистов — считать нервов и слез не хватит!.. И начал я перебирать в уме, кого бы пригласил к себе на службу… И надо же, в памяти всплыла твоя фамилия, Владимир Кривичский!.. Вспомнил: девушка-связистка тогда в лесу погибла, спасая детей, а тебя ранило и тебя на самолете увезли в тыл… Если вылечили, думаю, то обретается он где-то или близко в республике или далеко от меня, но живой… Ну, помогли мне, поискали тебя и нашли, далеко, но нашли, спасибо им!..

— Я работал в органах госбезопасности… Ездил на родину Прасковьи, рассказал односельчанам о ее героическом поступке…

— Это прекрасно!.. Как бы я хотел быть на твоем месте!.. Прасковья!.. Сколько она мне стихов читала… Пушкин, Никитин, Есенин, Блок!.. Я в школе столько о поэзии не узнал, как идя с нею по лесной тропинке… От девушки поэтические строки, как лучи от солнца, исходили… Как жаль Прасковью!.. Пашу…

— Савощенкову, — подсказал Владимир Николаевич.

— Савощенкову, — повторил полковник. — Вечная ей память!.. Да, товарищ партизан, вечная память в огне войны сгоревшим, а вот… вот мы с тобой вернулись из пекла и работать нам надо и за тех, что не пришли… Может быть, поэтому мне что-то подсказало послать запрос на тебя… Хоть я и не суеверный, но… Словом, садись за стол! — Кривичский быстро сел, полковник положил перед ним листы бумаги. — Чарку бы мне перед тобой поставить, но то будет позже, а пока — читай… Отсюда началось все зло, читай! — стукнул указательным пальцем по столу полковник Пыко. — Не стихи, а суровую прозу… Вот что писал 14 октября 1943 года своему правительству в Лондон польский генерал Тадеуш Бур-Комаровский этой Армии Краевой, ставшей нынче бандитским сборищем. … Читай и поймешь, откуда руки, ноги и рога злодея растут.

Кривичский взял в руки лист бумаги и стал читать про себя: «Мы не можем допустить до восстания в то время, когда Германия все еще держит Восточный фронт и защищает нас с той стороны. В данном случае ослабление Германии как раз не в наших интересах. Кроме того, я вижу угрозу в лице России… Чем дальше находится русская армия, тем лучше для нас. Из этого вытекает логическое заключение, что мы не можем вызвать восстание против Германии до тех пор, пока она держит русский фронт, а тем самым и русских вдали от нас. Кроме того, мы должны быть подготовлены к тому, чтобы оказать вооруженное сопротивление русским войскам, выступающим на территорию Польши».

— Войскам оказать сопротивление они не смогли, — прокомментировал Пыко прочитанное Владимиром Николаевичем, — и начали действовать из-за угла, как обычные уголовники… Поэтому прочти еще и вот этот документ.

— «ЦК КП(б) Белоруссии…», — начал было громко читать Владимир Николаевич, но полковник прервал его.

— Читай про себя, мне там каждое слово — нож в сердце… Читай, а мне думать надо…

Это было постановление высшего органа коммунистической партии республики «О политической обстановке в Западных областях БССР и мерах борьбы с националистическим подпольем и бандитскими проявлениями». Кривичский внимательно дважды прочитал партийное решение. Положил бумаги на стол, повернул голову к Григорию Васильевичу.

— С начала этого года мы выявили и разгромили сорок семь мелких бандитских групп, — сказал Пыко. — Группы маленькие, да творили они зло большое… На столе стопкой — письма наших граждан — не все, а хоть несколько прочти, чтобы в курсе событий быть и… зла подкопить… Да, да, не считай меня этаким свирепым тираном… Оно нужно, это зло!.. Когда враг идет убивать работника местного сельсовета, председателя колхоза, да просто колхозника, милиционера или военного, добром его не остановишь. Но зло поможет остановить убийцу и в конечном счете уничтожить его… Как церковники говорят: и аз воздам!..