Николай Гумилев – Полное собрание сочинений в десяти томах. Том 7. Статьи о литературе и искусстве. Обзоры. Рецензии (страница 111)

И синий ветер мой наряд колышет. Как от шипов чело Христа в крови — Моя душа изрыта мукой лютой. О смерть! Моя сестра! Благослови И благостным плащом меня окутай.

Гиперборей. 1913. № 5 (подписано «Н. Г.»).

СС IV, ЗС, ПРП 1990, СС IV (Р-т), Соч III, Изб (Вече), Лекманов.

Дат.: февраль 1913 г. — по времени публикации.

Перевод на англ. яз. — Lapeza.

Стр. 1–3. — Авторами второго «сборника футуристических рисунков и стихов» «Садок судей» (1913) были Б. Лившиц («Акростих А. В. Вертер-Жуковой», «Форли», «Соседи», «Сентябрь», «Бык», «Степь»), В. Хлебников («Гибель Атлантиды», «Перевертень», «Помирал морен, моримый морицей...», «Мария Вечора», «Ховун», «Сутемки, сувечер...», «Шаман и Венера», «Крымское»), Давид Бурлюк («О бродниках», «опусы» №№ 27–40), Николай Бурлюк («Сбежавшие музы», «Полунощный огонь», «Наездница», «Я»), В. Маяковский («В шатрах истертых масок цвел где...» [«Уличное»], «Отплытие» [«Порт»]), А. Крученых («Мятежь по снегу»), Е. Гуро (из цикла «Небесные верблюжата», «Нежный дурак», «Дача с призраками»), Екатерина Низен («Пятна», «Хочу умереть», «В цветы полевые одета...»). Историю этого издания — и разбор вошедшего в него манифеста, в котором, между прочим, говорится о разбивке оков метра и порождении «мифа» на основе слова — см. в кн.: Markov V. Russian Futurism: A History. London, 1969. P. 51–56. Стр. 9–10. — Единственное упоминание о Маяковском в критическом наследии Гумилева. Полагая его творчество «антипоэзией» (см. комментарии к № 30 наст. тома), Гумилев видел в нем, безусловно, «великого антипоэта»: «...Гумилев предупреждал нас: “Если читатель говорит: «Я люблю Пушкина», — не верьте ему, это чаще всего значит, что он не любит и не понимает поэзии. А помнит только сентиментальной памятью то, что когда-то учил в гимназии. Любит Пушкина из ретроградности, из реакционности. Эти «любители Пушкина», браня Бальмонтов, Брюсовых «и прочих Маяковских», прикрывают свое непонимание, как щитом, вечным «Пушкин так не писал». На что я спрашиваю их: «А вы можете представить, как бы писал Пушкин в 1920 году? Признаюсь, я не могу. Зато прекрасно представляю себе, как вы, если бы жили во времена Пушкина, возмущались бы его стихами. Не меньше, чем «всякими Маяковскими» сейчас», и пояснял: «По-настоящему любят Пушкина только пушкинисты и поэты. Остальные притворяются»”» (Одоевцева И. В. О любви к Пушкину // Русская мысль (Париж) 17 марта 1962); «Очень религиозный, он не пропускал ни одной церкви, чтобы не перекреститься, и считал, что подлинный поэт вообще не может быть неверующим, допуская, впрочем, религию отрицательную: борьбу с Божеством; таковую он видел в произведениях Маяковского» (Лурье Вера. Маленькая столовая напротив кухни // Дни (Берлин). 17 июня 1923) (см.: ПРП 1990. С. 327).

Это признание Маяковского «подлинным поэтом», впрочем, не мешало Гумилеву истово «искоренять» в «Цехе поэтов» все «маяковское». Заслуживает доверия свидетельство Г. В. Адамовича, рассказывающего об истории «второго» «Цеха поэтов» (1916–1917 гг.): «Гумилев возмутился, когда узнал, что кто-то внес предложение о приглашении Маяковского» (Новый журнал (Нью-Йорк). 1988. № 172–173. С. 569). С другой стороны, Маяковский высказывался о «буржуазной поэзии» также весьма определенно:

Это вам — прикрывшиеся листиками мистики, лбы морщинками изрыв — футуристики, имажинистики, акмеистики, запутавшиеся в паутинках рифм... говорю вам — пока вас прикладами не прогнали: Бросьте!

и точно так же, как и «акмеистик»-Гумилев, сверх всех «идейных установок» не мог не признать величие своего противника: «В этот приезд в Москву (1–3 ноября 1920 г. — Ред.) Николай Степанович читал стихи во многих литературных организациях (Союз писателей, поэтов, литературные кафе и прочее). В большой аудитории Политехнического Музея по случаю холода он читал в дохе <...>. Во время чтения «Трамвая» в верхней боковой двери показался Маяковский с дамой. Он прислушался, подался вперед и так замер до конца стихотворения» (воспоминания С. М. Богомазова — см.: Жизнь Николая Гумилева. С. 257). По другим свидетельствам, в артистической Политехнического Музея Маяковский подошел к Гумилеву. Тот сказал ему: «Я сегодня не в голосе и скверно читал свои стихи». Маяковский возразил: «Неправда! И стихи прекрасные, особенно о цыганах, и читали прекрасно» (см.: Вильмонт Н. О Борисе Пастернаке. М., 1989. С. 216). Стр. 10–11. — Гуро Елена Генриховна (1877–1913) — поэтесса и художница. Дочь секретаря штаба Петербургского военного округа, генерал-лейтенанта Г. С. Гуро, внучка педагога и литератора М. Б. Чистякова, ученица Л. С. Бакста и М. В. Добужинского. Е. Г. Гуро и ее муж, художник и музыкант М. В. Матюшин, были одними из организаторов петербургского общества художников «Союз молодых», куда скоро были приглашены москвичи из группы «Гилея», в т. ч. В. В. Маяковский и А. В. Крученых. Однако, являясь одним из деятельных организаторов «кубофутуристической» группы, сама Гуро — ни как живописец, ни как литератор — не разделяла радикализма их «авангардистских» установок, выступая скорее как «импрессионист». Скоропостижная смерть не дала в полной мере раскрыться (и определиться) ее таланту. Стр. 11–12. — О Б. К. Лившице см. № 30 наст. тома и комментарии к нему. Стр. 12–13. — О Велимире Хлебникове см. №№ 30, 63 наст. тома и комментарии к ним. Бурлюк Николай Давидович (1890–1920?) — поэт, прозаик. Брат скандально известного «вождя» кубофутуристов Д. Д. Бурлюка, радикализма которого, впрочем, не разделял. В 1909–1914 гг. учился «попеременно» то на историко-филологическом, то на физико-математическом факультетах Петербургского университета; тогда же познакомился с Гумилевым. «...Еще осенью 1909 г. <...> А. М. Ремизов писал Гумилеву: «Появился в Петербурге студент-первокурсник, брат тех Бурлюков, которые картины квадратиками пишут; я хотел бы его познакомить с Вами. Он пишет стихи и нуждается в руководителе. Назначьте день и час на той неделе у нас, я его извещу, и он явится. Он очень скромный, внимательный и будет послушен и будет примерным учеником» (РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 2. Ед. хр. 406. Л. 3). Гумилев склонен был выделять Н. Бурлюка из остальных кубофутуристов и привлекал его к Цеху поэтов (см.: Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. Л., 1989. С. 365)» (см.: ПРП 1990. С. 327).

Северные записки. 1914. № 1.

СС IV, ПРП 1990, СС IV (Р-т), Соч III, Полушин.

Дат.: январь 1914 г. — по времени публикации.

Предисловие к гумилевскому переводу поэмы Франсиса Вьеле-Гриффена (у Гумилева — Вьеле-Гриффэн — Vielé-Griffin, 1864–1937) «Кавалькада Изольды» («La chevauchée d’Yellis»). Его переводили В. Я. Брюсов, М. А. Волошин и И. Ф. Анненский, назвавший Ф. Вьеле-Гриффена «самым утонченным из поэтов современности» (Гермес. 1908. № 7. С. 213).

Стр. 4–6. — В 1887–1912 гг. Ф. Вьеле-Гриффен издал книги стихов: «Апрельский сбор» («Cueilles d’Avril», 1887), «Сияние жизни» («La Clarté de la Vie», 1897), «Отправление» («La Partenza», 1906), «Дальше» («Plus loin», 1909) и поэмы «Кавалькада Изольды» («La chevauchée d’Yeldis», 1892, 2-ое изд. — 1893), «Крылатая легенда о кузнеце Виланде» («La légende aillée de Wieland le Forgeron», 1900), «Беллерофон» («Bellerophon», 1912). Стр. 14. — Танкред де Визан (Tancrède de Visan — псевдоним Винсента Пьери; 1878–1945) — член Савойской академии. Гумилев наносил ему визит в мае 1910 г. в Париже. Стр. 21–25. — Ср. «Новые поэты не парнасцы, потому что им недорога сама отвлеченная вечность. Они и не импрессионисты, потому что каждое рядовое мгновение не является для них художественной самоцелью. Они не символисты, потому что не ищут в каждом мгновении просвета в вечность. Они акмеисты, потому что берут в искусство те мгновения, которые могут быть вечными» (Городецкий. С. 96). Источником этого акмеистического положения является ницшевское учение о «вечном возвращении» — круговороте жизни, который требует от художника необходимости наложения печати вечности на все моменты жизни, с тем чтобы сделать их достойными вечного повторения (см.: Шварц М. Ницше и Шопенгауэр // Русская мысль. 1913. № 12). Стр. 36–38, 57–58. — Гумилев цитирует «Книгу масок» Реми де Гурмона (Gourmont, 1858–1915).

Аполлон. 1914. № 1.

ПРП, ПРП (Шанхай), ПРП (Р-т), СС IV, ЗС, Изб (Слов), ПРП 1990, ШЧ, СС IV (Р-т), Соч III, ОС 1991, Изб (Вече), Хлебников В. Стихи. Поэмы. Ставрополь, 1991, Лекманов, Москва 1988.

Дат.: январь 1914 г. — по времени публикации.

Перевод на англ. яз. — Lapeza.

С апреля по сентябрь 1913 г. Гумилев находился в Абиссинии, в составе организованной им этнографической экспедиции Российской Академии наук (см. комментарии к № 12 в т. VI наст. изд.). Очевидно, что данное «Письмо о русской поэзии» изначально мыслилось как некий большой ретроспективный очерк «пропущенного» критиком «Аполлона» «литературного года» — по образцу двух «писем» 1911 г., последовавших за вторым абиссинским путешествием (см. №№ 30–31 наст. тома и комментарии к ним). Однако в силу каких-то причин реализовать этот замысел до конца не удалось и в январском № «Аполлона» за 1914 г. появился некий «жанровый гибрид»: статья, построенная по образцу предыдущих «писем», но лишенная традиционного для них заголовка-«шапки», резко превосходящая их по общему объему и содержащая, помимо собственно рецензий на книги Брюсова, Мандельштама, Комаровского, Анненского, Сологуба, — очерк творчества Игоря Северянина, оформленный как рецензия на «Громокипящий кубок», и очерк творчества Хлебникова, не связанный с каким-либо отдельным изданием (таковых у него на тот момент не было). О причинах этой эклектики мы можем только гадать: возможно, на это повлияла «злейшая аграфия», владевшая поэтом в этот период жизни (см. вступительную статью к разделу «Комментарии» в т. III наст. изд.). Не исключено, что в состав этого «Письма о русской поэзии» Гумилев включил материалы так и не написанной им статьи о футуристах (см. № 56 наст. тома и комментарии к нему).