Николай Гумилев – Полное собрание сочинений в десяти томах. Том 7. Статьи о литературе и искусстве. Обзоры. Рецензии (страница 113)
Стр. 179. — Имеется в виду книга: Мандельштам О. Э. Камень. СПб., 1913. Стр. 193–194. — Цитируется ст-ние «Silentium». Стр. 196–199. — Цитируется ст-ние «Смутно-дышащими листьями...». Стр. 201–204. — Цитируется ст-ние «Отчего душа так певуча...». Стр. 211–212. — Имеются в виду ст-ния «Казино», «Царское Село», «Золотой», «Лютеранин». Стр. 214–216. — Цитируется ст-ние «Царское Село». Стр. 216–218. — Цитируется ст-ние «Петербургские строфы» (посвященное Гумилеву). Стр. 219–220. — Цитируется ст-ние «Лютеранин». Стр. 224–228. — В «Камень» вошли ст-ния «Айя-София», «Notre Dame», «Адмиралтейство». Стр. 231–234. — Цитируется ст-ние «Дев полуночных отвага...».
Комаровский Василий Алексеевич, граф (1881–1914) — поэт. Отпрыск старинного дворянского рода, состоящего в родстве с Веневитиновыми, Виельгорскими, Сологубами, правнук переводчика и мемуариста Е. Ф. Комаровского, В. А. Комаровский страдал тяжелым наследственным психическим заболеванием, которое помешало ему окончить университетский курс и обрекло на «царскосельское затворничество» (главной, так и не осуществленной его мечтой была поездка в Италию). Автор единственной книги стихов, В. А. Комаровский был популярен и чтим среди узкого круга литераторов-царскоселов «серебряного века», являясь в их позднейших воспоминаниях «своего рода Genius loci Царскосельского парка» (РП III. С. 44).
По воспоминаниям художницы О. Л. Делла-Вос-Кардовской, знакомство Гумилева с Комаровским произошло у нее в мастерской, осенью 1908 г. «Комаровский <...> мечтал познакомиться с Гумилевым. Я пригласила их обоих к нам. За чаем между ними возник спор о поэзии. Василий Алексеевич отстаивал необходимость полного соответствия между формой и содержанием стиха. Н. С. <...> защищал преимущественное значение формы. Во время спора Комаровский сильно волновался, говорил быстро и несвязно. Гумилев был как всегда спокоен и сдержан, говорил медленно и отчетливо. Чувствовалось, что на Комаровского он смотрит как на дилетанта. Того это, конечно, особенно задевало. Простились они холодно и, казалось, разошлись врагами. Мне при уходе Н. С. тогда же сказал, что Комаровский большой чудак и что с ним невозможно разговаривать.
Каково же было мое удивление, когда на другой день <...> Н. С. пришел вместе с Комаровским. Оказалось, что последний был у него с утра и между ними произошло полное примирение. Впоследствии они неоднократно бывали друг у друга, и их отношения окончательно наладились. Тем не менее Комаровский всегда старался как-нибудь поддеть Гумилева и иронизировал над его менторским тоном» (Жизнь Николая Гумилева. С. 32–33). По словам Ахматовой, Гумилев видел в литературных успехах Комаровского свое влияние: «Коля говорил: “Это я научил Васю писать, стихи его сперва были такие четвероногие”» (Подъем. 1988. № 10. С. 107). Гумилев приглашал Комаровского на заседания «Цеха поэтов», однако (справедливо) считал его не связанным с каким-либо литературным «направлением» (Д. П. Святополк-Мирский в статье «Памяти гр. В. А. Комаровского» вспоминал, что Гумилев спрашивал автора «Первой пристани»: «Да к чьей же школе, наконец, вы принадлежите, к моей или Бунина?» (Звено (Париж). 22 сентября 1924; см.: ПРП 1990. С. 330).
Конец Комаровского трагичен: потрясенный известием о начале мировой войны, он умер в припадке буйного помешательства.
Стр. 235. — Имеется в виду книга: Комаровский В. А. Первая пристань. Стихи. СПб., 1913. Стр. 235–237. — Имеется в виду рецензия в газете «День» (8 октября 1913 г., подп. Н. А.), в которой говорилось: «Может быть, стихи и хороши; есть, несомненно, красивые и звучные строфы, но нет живого огня, стихи скользят по поверхности души, не затрагивая глубины ее». Стр. 257–264. — Цитируется ст-ние «Где лики медные Тиверия и Суллы...». Стр. 273–276. — Цитируется ст-ние «Над городом гранитным и старинным...». Стр. 281. — Имеются в виду ст-ния «Вечер», «Август», «Изгнанники, из тьмы пещер...», «Возрождение». Стр. 282–283:
Стр. 291–292. — Имеется в виду книга: Анненский И. Ф. Фамира-кифарэд. Вакхическая драма. Издание посмертное. М., 1913. Об И. Ф. Анненском см. №№ 15, 21, 24, 26, 28 наст. тома и комментарии к нему. О влиянии «вакхической драмы» Анненского на творчество Гумилева см. комментарии к № 6 в т. V наст. изд. Стр. 295–297. — Имеются в виду драматические произведения И. Ф. Анненского: трагедия «Меланиппа-философ» (СПб., 1901), «трагедия в пяти актах с музыкальными антрактами» «Царь Иксион» (СПб., 1902), «лирическая трагедия в 4-х действиях с музыкальными антрактами» «Лаодамия» (сб. «Северная речь». СПб., 1906), и его статья «Античный миф в современной французской поэзии» (Гермес. 1908. № 7–10). О влиянии этой статьи на Гумилева см. комментарии к № 8 в т. VI наст. изд. Стр. 305–306 — «...Мифы, рано определившие обе античных культуры, и особенно эллинскую, создали вокруг себя еще в древности не одно искусство, но и обширную эрудицию. И если эта эрудиция отпугивает иногда от занятия античностью слабых, то от нее лишь выигрывает мечта сильных поэтов, волнуя и заполняя их сознание глубже и создавая более трудную и высокую цель для их самолюбия и благородной энергии» (Гермес. 1908. № 7. С. 178). Ср. тезис Гумилева о необходимости для акмеистов «всегда идти по линии наибольшего сопротивления» (стр. 49–50 № 56 наст. тома). Ср. также «прекрасную трудность» с понятием «прекрасной ясности» М. А. Кузмина (о его статье «О прекрасной ясности» см. комментарии к № 24 наст. тома). Стр. 318–319. — «Но до струн, кифарэд, / Лишь смычком прикоснись...» (сцена десятая). Кифара (как и лира) в Древней Греции — достаточно примитивные щипковые инструменты; смычковые инструменты были изобретены позднее. Стр. 322–326. — Цитируется вступление Анненского к драме. Стр. 331–336. — Цитируются слова Силена (сцена восьмая); Евтерпа — муза лирической поэзии и музыки, которую герой Анненского вызвал на состязание. Стр. 342–346. — Неточно цитируется песня мэнад из сцены третьей (Эвий, о бог, разними наш круг, / О, Дионис! Не для тебя ли, сомлев, повис / Обруч из жарких, из белых рук? / Эвий, явись...). Финал пьесы совершенно иной — монолог торжествующего Гермеса (...Я на груди / Твоей, слепец, велю повесить доску / С тремя словами: «Вот соперник муз». <...> Смой кровь с его лица... Он жалок, Нимфа...) и заключительные слова Фамиры: «Благословенны боги, что хранят / Сознанье нам и в муках. Но паук / Забвения на прошлом... он добрее». Вымышленная Гумилевым картина финала пьесы — любопытный психологический «штрих», дополняющий традиционное представление о безусловном принятии «учеником» наследия «учителя» (см. комментарии к № 26 наст. тому).
Стр. 347–348 — имеется в виду книга: Федор Сологуб. Полное собрание сочинений: В 20 томах. Том 13. Жемчужные светила. СПб: Сирин, 1913. О Федоре Сологубе см. №№ 9, 27, 28, 55, 72 наст. тома и комментарии к ним. Стр. 358–359 —
При жизни не публиковалось. Печ. по автографу.
Неизд 1986 (публикация М. Баскера и Ш. Грэм), ПРП 1990, Соч III, Полушин.
Автограф — РГАЛИ. Ф. 147. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 11–12.
Дат.: апрель 1914 г. — по датировке Р. Д. Тименчика (ПРП 1990. С. 354).
«В 1914 г. Гумилев несколько раз выступал публично на тему об акмеизме и символизме, в частности в прениях по лекции Г. И. Чулкова «Пробуждаемся мы или нет?» — ср. газетные отчеты: «...ломали копья в защиту акмеизма гг. С. М. Городецкий, Н. С. Гумилев и О. Э. Мандельштам; они отмежевывались, как говорится, от символизма и футуризма, но границы самого акмеизма в их речах казались символическими» (День. 17 января 1914); «Наиболее интересные выступления были от лица акмеистов: Сергей Городецкий и Н. Гумилев. Первый очень остроумно, а второй очень убежденно защищавшие свою школу» (Россия. 8 февраля 1914). 8 февраля 1914 г. Гумилев выступал на диспуте в Психоневрологическом институте: «Н. Гумилев находит, что символизм есть в сущности боваризм, стремление к недоступному. Символизм бежит от жизни и действия, в то время как мы все стремимся к действию» (Болтянский Г. Литературный диспут // Жизнь студентов-психоневрологов. Газетка студентов и слушательниц Психоневрологического института. 1914. 12 февраля; термин «боваризм», по-видимому, произведен от имени героини романа Г. Флобера «Госпожа Бовари» и имеет в виду свойственную ей вялую и безответственную мечтательность). 13 апреля 1914 г. он выступил в кабаре «Бродячая собака» в прениях по докладу М. А. Кузмина о современной русской прозе: «Н. Гумилев констатировал разрозненность публики и писателей, находил школы необходимыми, как ярлыки и паспорта, без которого, по уверению оппонента, человек только наполовину человек и нисколько не гражданин» (Кузмин М. А. Как я читал доклад в «Бродячей Собаке» // Синий журнал. 1914. № 18. С. 6). 25 апреля 1914 г. на заседании Всероссийского литературного общества он сделал теоретический доклад «Об аналитическом и синтетическом искусстве». Судя по газетному отчету, доклад содержал следующие тезисы: «Футуризм есть прямое развитие символизма, вследствие единства их аналитического метода; метод акмеизма синтетичен, и, наконец, как общественное явление акмеизм выступил на смену боваризму XIX века (мечта о преображенной жизни). При этом символисты не обладают способностью «действовать» на нас и без особого напряжения воли поняты быть не могут — что, естественно, нервирует читателя, восстанавливает его против поэта. Что же касается футуризма, то он представляет очень благодарный материал с точки зрения экспериментальной психологии, но, разумеется, к поэзии, к действенным отношениям между людьми никак не относится» (День. 27 апреля 1914). Ср. в отчете Агасфера [И. Я. Воронко]: «Н. Гумилев десятиэтажным штилем начал давить реализм, издеваться над символизмом и превозносить, как манну небесную, акмеизм» (Воскресная вечерняя газета. 27 апреля 1914). С положениями этого выступления, очевидно, перекликается начало доклада, сохранившееся в бумагах Гумилева» (ПРП 1990. С. 354).