Николай Грошев – 0 - Тёмная стена (страница 31)

А когда «Маша» начинал гавкать и повизгивать, так вся камера со смеху так помирала, что охрана в двери стучать начинала, намекая, что они грубо нарушают общественный порядок…, иногда, такой же смех пробивался через стены из других камер. С удивлением, однажды, Лёха понял, что люди здесь не поддаются хандре, они не находятся в постоянном осознании того, сколь много лет ещё придётся провести здесь, не страдают от чувства вины и обречённости, совсем нет – они веселятся любым возможным способом, давят хандру злым юмором и смехом.

Как минимум те, что не оказались в числе опущенных. Для последних, тюрьма являлась тем, что в ней видела широкая общественность – тяжким наказанием, полным страданий.

Примерно через год, проснувшись утром, обитатели камеры увидели «Машу» висящем на втором ярусе Лёхиной кровати. Ночью, парень развернул матрас пустой шконки, вытащил простыню, свернул её в жгут, привязал к раме и висел там, пока петля не затянулась так, что кислород перестал поступать. Он мог прекратить всё это, просто приподнявшись, ослабив узел. Но он не прекратил. «Маша» душил себя до тех пор, пока не умер. Сколько выдержки и сил, нужно было, что бы поступить так, проделать всё это в тишине? Около часа, не меньше, ему потребовалось на всё про всё, от сворачивания простыни в петлю, до момента, когда сердце остановилось. Весьма мучительная смерть, которую он сам себе устроил, каким-то образом сумев никого не разбудить, проделать это всё, в полной тишине.

-Ну, блять. – Ворчливо буркнул Мага, глядя в синюшное лицо «Маши». От миловидности не осталось и следа. Глаза выпучены, покраснели. Язык вывален, распух – видимо, прикусил в процессе. В общем и целом, зрелище представилось отвратительное.

-Н-да. – Заметил Симон, тоже подошедший к покойному. Он ступал аккуратно, чтобы не наступить в лужу, натёкшую под «Машей» - случается с людьми такое при удушении. – Хороший был пидор…, как теперь быть-то?

Как? Стали в дверь стучать. Вскоре «Машу» унесли.

-Видал, ебло у него какое? – С улыбкой спросил Мага у Симона, когда дверь закрылось.

-У мусора или у пидора?

-Да у обоих этих пидоров. – Народ хохотнул, а Симон весьма выразительно изобразил лицо покойного с выпученными глазами – было смешно, смеялись все и Лёха тоже. Ну а что? В Симоне явно погибал большой актёрский талант.

Нового ответственного по досугу, выменяли у соседней камеры за две бутылки водки – у них там образовался избыток, и петухи часто бездельничали, так что уступили дёшево. Парень оказался молодой, излишне мускулистый, но с обязанностями справлялся и очень старался, что б все были им довольны - до выхода ему оставалось два года всего, умирать он точно не собирался. Да, похоже, и не сильно тяготился он своим крайне низким статусом, в тюремной иерархии. Лёхе иногда даже казалось, что «Лизе» - так окрестили его на тюрьме, нравится исполнять роль этакой женщины доступной для всех. Народ новым ответственным за досуг был очень доволен и «Лизе», даже разрешили спать теперь в углу напротив параши, расстелив матрас на полу. Только Мага долго дулся и первую неделю по нескольку часов в день, играл с «Лизой» в тапок, а когда «Лиза» заканчивал своё дело, не забывал плюнуть ему в лицо – традиция такая. Со временем, правда, остыл и перестал гнобить парнишку почём зря. Так Мага своё зло срывал, негатив скидывал – он хотел заполучить в свою камеру «Алину», к сожалению, не вышло. «Алина» был петухом элитным, которого тапки носить никто бы никогда не заставил. Он не был опущенным в прямом смысле этого слова – просто с детства любил быть «девочкой» и, угодив в тюрьму, честно признался, кто он есть и сразу же получил «работу». Спустя непродолжительное время, «Алина» стал настоящей знаменитостью, и его стоимость превысила все разумные рамки. Заполучить «Алину» в свою «хату», нынче было практически невозможно.

Как-то, выполняя очередной акт своей особой роли в тюрьме, Лёха оказался в камере «Алины» - женственный парень с мягким голосом, он спал на отдельной кровати в углу, имел личную тумбочку, был всегда чистый и ухоженный, а о еде и сигаретах не беспокоился вообще.

И когда не сдержался, Лёха таки понял почему «Алина», живёт не так как «Маша» - у него ноги подкашивались, когда штаны обратно натягивал. Наверное, будь «Алина» женщиной, она бы стала суперзвездой любого борделя любой страны мира…

Но это всё было, через год…, до того, много чего случилось.

Раз в неделю, камеры очищались от людей. Их выводили во двор, пулемёты на вышках разворачивались внутрь, цепь охраны блокировала все выходы со двора, у всех оружие на боевом взводе. В это время в самой тюрьме, проводились работы, в коих ни один заключенный не принимал участия – дезинфекция, помывка, сухая стирка и тому подобное. Длилось это часов восемь и всё время заключённые были предоставлены самим себе в пределах двора. Тут сразу отметилась интересная особенность, возможно, свойственная только этой тюрьме, но ему казалось, что так везде – или близко к этому. Толпа как-то быстро разделилась. Он обнаружил, что петухи кучкуются с одной части двора, обмениваясь либо угрюмыми взглядами, либо короткими фразами, а некоторые, выглядя вполне довольными жизнью, даже весело общались друг с другом и чисто по-женски, стреляли глазками в толпу. С другой стороны, так же в кучу, сбились блатные. Самая большая часть - мужики, оставалась в середине, и тут общение быстро перешло в стройный монотонный гул. Люди курили, разговаривали, обменивались новостями, делились мнениями.

Лёха слушал и почти не говорил, он тогда, из общих разговоров, узнал, как формируется тюремный рейтинг петухов – их обсуждали почти так же как женщин на воле. Тут же их и продавали, либо покупали. Впрочем, в такие дни, продавали не только петухов, но и всё что угодно, от заточки, до сигарет. Охрана тюрьмы, никак не контролировала этот процесс, а, возможно, и вовсе способствовала его возникновению и становлению.

Первое время, в такие дни, он старался приглядеться к людям, по обыкновению старался больше слушать и чаще молчать. Тут было сложно находиться после лагеря, где было больше пространства и меньше контроля, он ощущал себя в этой толпе, как загнанный зверь – слишком много потенциально опасных людей, собранных в одном не шибко широком месте. Может, сказывалось и то, что он уже давно не покидал закрытых помещений. Во дворе, в этой гудящей толпе, ему постоянно казалось, что сам воздух напитан неясным чувством опасности, смутной тревоги. А потом, он и сам не заметил когда, как-то привык к новому распорядку и время тотальной уборки в тюрьме, восемь часов раз в неделю, когда зеки видели настоящее небо над головой, стало одним из лучших. Эти восемь часов, превратились в нечто вроде еженедельного новогоднего отпуска для граждан, живущих на воле. Ведь только в такие дни, он мог видеть небо над головой, чувствовать ветер, слышать звуки леса, что лежит теперь далеко за стеной. Ему очень хотелось в такие дни, снова оказаться на вырубке, в «Дружбе», снова почувствовать запах хвои, увидеть, как качаются ветви деревьев – лес так спокоен, так величественен. Почему этого не понимаешь там, на воле? Почему это понимание приходит только здесь, когда лес от тебя так же далёк, как спутники Сатурна от Земли? Он не знал ответа – только щемило сердце от ноющей боли, и тоска заполняла душу. Когда становилось слишком больно, он поднимал взгляд и смотрел вверх – небеса столь же прекрасны. Но они всегда были недосягаемы, всегда были там, высоко-высоко. Небеса способны наполнить душу трепетом радости, даже если вокруг тебя возвышаются пятиметровые заборы. А когда по небу бежали живописные барашки облаков, он даже непроизвольно улыбался, ощущал, как легко становится на сердце, как исчезает тоска.

После первого такого дня, первого выхода во двор, ночами ему стал сниться лес. Иногда в этих снах, он видел, как могучий гордый лесной лось выходит к вырубке, но там никого нет. Ни охраны, ни заключённых. Только он, лес и этот лось – тот же самый, что однажды действительно выходил к вырубке. Красивый гордый самец, с могучими ветвистыми рогами. Непокорный взгляд, в коем светится любопытство, блестящая на свету шерсть – он словно бы воплощал некий древний лесной дух, полный могущества, неодолимой силы, какой-то тягучей, незыблемой мощи.

А иногда, он видел медведя, который разрывал на куски охранника, прежде повалив его вышку. Морда испачканная в крови поднималась над изорванным телом и медведь скалил клыки, капала яркая кровь на белый снег. Медведь снова оскаливал клыки, издавал грозный рык и вновь опускал морду, вновь поедал мясо своей жертвы, крупными кусками – «Михал Потапыч» словно бы признавал его равным, тоже хищником, тоже лесным духом. Он рычал совсем не со зла – медведь лишь предупреждал, что не полезет в драку первым, но и мясо своё никому не отдаст.

Порой он просто гулял по лесу в своих снах, и там не было никого, а на нём надета совсем не роба, а хороший костюм, лакированные туфли и, кажется, там он был немного старше, чем сейчас.

Но чаще всё же снился лось. Такое чувство, что он олицетворял собой весь лес, всю нетронутую человеком природу. Чистую природу, ещё не изувеченную людьми. Медведь был совсем другим, он представлял что-то иное – злое, тяжёлое, он словно бы был другой стороной медали. Ведь лес невероятно красив, но если зайти достаточно далеко, когда эта красота будет со всех сторон, из листвы рано или поздно, покажется голодная морда волка или медведя, коему не повезло сегодня с поиском ягод или мёда. Лось и Медведь – они словно бы представляли собой две неотъемлемые части одной и той же сути…