Николай Горелков – Объятия верности (страница 3)

Я легла спать раньше, чувствуя, как внутри медленно, почти незаметно что-то сдвигается, будто трещина, едва видимая глазу, начинает идти глубже, и пока ещё никто этого не замечает, кроме меня самой.

Глава 3. Нечто новое

Утром я проснулась раньше будильника, хотя за окном было ещё темно и серый февральский свет только начинал осторожно проникать в комнату, ложась бледной полосой на стену напротив кровати.

Игорь спал рядом, повернувшись ко мне спиной, его дыхание было ровным, спокойным, привычным, и в этой привычности было что-то одновременно родное и давящее, как будто всё в нашей жизни давно разложено по полочкам и не требует ни усилий, ни страсти, ни риска.

Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как мысли начинают крутиться вокруг одного и того же серые глаза, низкий голос, лёгкое прикосновение пальцев. Это было глупо. Я взрослый человек и у меня есть отношение.

Но тело почему-то запомнило то, что разум пытался стереть.

Я тихо выбралась из постели, надела домашний халат и подошла к зеркалу в коридоре, рассматривая своё отражение так внимательно, будто искала в нём признаки чего-то нового, чего-то опасного, что появилось за последние сутки. Я была всё той же худенькой, светловолосой, с тонкими плечами и чуть напряжённой линией губ, когда я о чём-то думаю слишком много, но в глазах появилось беспокойство, едва уловимое, как если бы внутри меня проснулась девушка, которую я давно держала в тишине. Сегодня я выбирала одежду особенно долго. Платье или юбка, строго или мягче. Незаметно или чуть смелее. В итоге я остановилась на тёмно-синем платье по фигуре, не коротком, но подчёркивающем талию, с тонким ремнём, и когда я застегнула его, почувствовала, как ткань аккуратно облегает тело, будто напоминая, что я всё ещё молодая, всё ещё живая, всё ещё женщина, а не только чья-то девушка и чья-то сотрудница. Я распустила волосы, потом снова собрала их, потом опять распустила, раздражаясь от собственной нерешительности.

–Для кого я стараюсь? Для работы, – сказала я себе.

Но сердце знало, что это не совсем правда. Когда я вошла в офис, я сразу почувствовала его присутствие, хотя даже не видела его, и это ощущение было странным, будто пространство реагирует на человека раньше, чем глаза. Секретарь сказала, что Антон уже на месте и просил передать, что ждёт отчёт к обеду. У меня было несколько часов, чтобы снова собраться, снова стать спокойной, профессиональной, не дрожащей изнутри. Но я знала, что дело не в отчёте. Дело в том, что сегодня мы снова будем в одной комнате. И я не была уверена, что смогу сделать вид, что вчера ничего не произошло.

Рабочий день тянулся странно медленно, словно время специально замедлило шаг, давая мне слишком много пространства для мыслей, которые я пыталась отогнать, но они возвращались снова и снова, упрямо, настойчиво, почти болезненно.

Я сидела за столом, перебирала документы, проверяла цифры, вчитывалась в строки отчёта, но каждую минуту ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, различаю тембр голосов, реагирую на каждый звук открывающейся двери.

Сегодня я надела тонкие серебряные серьги, почти незаметные, аккуратные, но, когда я поправляла волосы, чувствовала, как они слегка касаются шеи, и от этого прикосновения кожа становилась чувствительной, словно внутри меня всё обострилось. Я поймала себя на мысли, что думаю о том, заметит ли он детали, и эта мысль одновременно радовала и пугала, потому что означала слишком многое.

К обеду я собрала отчёт, распечатала документы, выровняла листы, словно от их идеального порядка зависело моё внутреннее равновесие, и, глубоко вдохнув, направилась к его кабинету, чувствуя, как каблуки отстукивают по полу слишком громко. Я снова постучала.

– Войдите, таким же еле слышным голосом позвал он.

Он сидел за столом, без пиджака, в тёмной рубашке, рукава закатаны, и когда он поднял взгляд, мне показалось, что он оценивает не бумаги, а меня целиком, с головы до ног, не нагло, не грубо, а внимательно, спокойно, будто отмечая изменения.

–Вы сегодня иначе выглядите, – произнёс он ровно, принимая отчёт. Моё сердце пропустило удар.

– Иначе? – сказала я.

– Более… собранно, – он чуть наклонил голову, будто подбирая слово, и его взгляд задержался на моих волосах, которые я всё же оставила распущенными. – Вам идёт.

Это была простая фраза. Без намёка и без откровенности. Но я почувствовала, как внутри что-то разливается тёплой волной, как будто меня впервые за долгое время заметили по-настоящему.

Я опустила глаза на бумаги, стараясь скрыть смущение, и начала объяснять цифры, но голос звучал мягче обычного, и я понимала, что это уже не просто рабочий диалог, это тонкая грань, по которой мы оба осторожно идём, делая вид, что всё остаётся в рамках.

– Вы всегда так тщательно подходите к деталям? – спросил он, перелистывая страницы.

– Я не люблю ошибки, – ответила я тихо.

–Это хорошо, – он поднял взгляд. – Ошибки иногда стоят слишком дорого, – пояснил Антон.

В его голосе мелькнуло что-то личное, будто он говорил не только о работе, и в этот момент мне стало интересно, что за история скрывается за этой фразой, какие ошибки были в его жизни, о которых он предпочитает молчать. Я впервые поймала себя на том, что хочу знать о нём большей это было уже опаснее, чем любое прикосновение. Когда я вышла из кабинета, коллега из соседнего отдела, Лена, тихо наклонилась ко мне и шепнула:

– Осторожнее с ним, – и подарила мне лукавую улыбку.

Я остановилась.

–В каком смысле? – неожиданно спросила я.

Лена пожала плечами, но в её взгляде мелькнуло любопытство и лёгкая зависть.

–Говорят, он не просто так перевёлся сюда. И он не из тех, кто задерживается надолго, – и продолжала улыбаться.

– Это сплетни, – ответила я быстрее, чем нужно.

Но внутри что-то дрогнуло. Не из тех, кто задерживается. Почему эта фраза вдруг задела меня? Я ведь не планировала, чтобы он задерживался в моей жизни.

Вечером я задержалась дольше обычного, будто специально растягивала рабочий день, будто боялась возвращаться домой слишком рано, где всё предсказуемо и ровно, где никто не смотрит так, как смотрел он. Когда я вышла из кабинета, коридоры уже опустели, свет стал мягче, тише, и здание будто дышало медленно, устало, после долгого дня.

Я направилась к лифту, прижимая папку к груди, и услышала шаги за спиной, размеренные, спокойные, и по тому, как внутри меня мгновенно сжалось всё, я даже не обернулась, потому что уже знала, кто это. Сердце вдруг стало биться слишком громко, будто его можно было услышать в пустом коридоре.

– -Поздно задерживаетесь, Мария, – прозвучал его голос совсем близко, ниже, тише, без официальной строгости.

Я обернулась, и на секунду мне показалось, что воздух между нами стал плотным, почти осязаемым. Он стоял в тёмном пальто, без галстука, ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу, и в этом небрежном виде было что-то опасное, живое, не начальственное, а мужское.

– Нужно было закончить отчёт, – ответила я, и голос предательски дрогнул, хотя я старалась говорить спокойно. Лифт приехал слишком быстро. Мы вошли вдвоём.

Двери закрылись мягко, почти бесшумно, отрезая нас от остального мира, и в этом замкнутом пространстве стало так тесно, что я чувствовала его тепло даже не прикасаясь, чувствовала запах его парфюма, едва уловимый, глубокий, который будто оседал где-то под кожей. Я смотрела на цифры этажей, но краем глаза видела его отражение в зеркальной стене, и это отражение действовало сильнее, чем прямой взгляд, потому что я могла наблюдать, не сталкиваясь с ним глазами.

Он сделал шаг чуть ближе, не касаясь, но расстояние сократилось до нескольких сантиметров, и я почувствовала, как по спине медленно проходит жар, как дыхание становится поверхностным, как пальцы невольно сжимаются вокруг папки.

– Вы всегда так волнуетесь в лифте? – спросил он тихо, почти мягко.

Я резко повернула голову, и наши взгляды встретились в отражении.

–Я не волнуюсь, – прошептала я, и в ту же секунду почувствовала, как щеки предательски заливает жар, как кожа становится чувствительной, как будто он видит каждую мою реакцию.

Он смотрел внимательно, не отводя глаз, и в этом взгляде не было насмешки, не было лёгкости, только серьёзность, почти напряжение, словно он тоже чувствует то, что происходит, но не спешит разрушать границу. Лифт остановился. Двери открылись. Но никто из нас не сделал шаг сразу. Секунда затянулась, как тонкая нить, которая может порваться в любой момент.

– Мария, – произнёс он уже тише, и от того, как он сказал моё имя, медленно, осознанно, у меня внутри всё сжалось. – Я не люблю игры.

Я сглотнула.

– Я тоже, – еле дыша прошептала я.

И в этой короткой фразе было больше, чем просто ответ. Он вышел первым.

Я осталась на мгновение одна в лифте, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как дрожат колени, как сердце всё ещё не может успокоиться, как в груди появляется странная смесь страха и восторга, от которой хочется одновременно бежать и остаться. Когда я вышла на улицу, холодный вечерний воздух ударил в лицо, но не смог остудить того, что разгоралось внутри, и я впервые поняла, что это уже не просто симпатия, не просто любопытство, а начало чего-то, что может разрушить слишком многое. И всё равно я не могла заставить себя сожалеть.