Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 39)
— Что ж, Бурим так Бурим. Я — за.
Вскоре Валя переехала в небольшой особняк по улице Ясной, 55. Одну его половину занимала хозяйка, вторую — наша разведчица. Со временем здесь поселилась вся семья Довгеров. Нам разрешалось заходить к Вале только в исключительных случаях, зато Николай Иванович был ее постоянным гостем. Именно здесь устраивались приемы для «друзей» Пауля Зиберта и новых знакомых Вали Довгер из рейхскомиссариата.
А фрейлейн Валя оказалась настолько способной сотрудницей, что сам начальник канцелярии ставил ее всем в пример и на первое же приглашение в гости сразу ответил согласием. Когда же кто-либо пытался по какой-то причине отчитать нового курьера, начальник канцелярии вставал на ее защиту.
— Не забывайте, — говорил он, — что на заявлении фрейлейн Довгер стоит резолюция самого господина рейхскомиссара. Если вам это не известно, так знайте!
Вначале Валя выполняла второстепенные поручения: заклеивала конверты, обматывала шпагатом пакеты, разливала сургуч и ставила штемпеля. Но вскоре ей поручили разносить почту рейсхкомиссариата по главным учреждениям и штабам. Для этого ей выдали специальный пропуск.
Стройные ножки девушки топали по ровенским тротуарам, поднимались по ступенькам лестниц верховного суда, гестапо, арбайтсамта, штаба Кицингера, гебитскомиссариата… Миловидную симпатичную фрейлейн, одетую в скромное черное платье, в большинстве случаев встречали приветливо. Получит какой-нибудь гитлеровский чиновник от нее пакет — и любезно попросит, чтобы она подождала ответа. Валя никогда не отказывалась, хоть и нужно было побывать еще не в одном учреждении. Такая услужливость нравилась гитлеровцам, и они награждали девушку комплиментами.
Впрочем, случалось и по-другому: раскрыв пакет, тот, кому он был адресован, набрасывался на бедную курьершу:
— Какого черта вы от меня требуете? Пишете: доложить через три дня об исполнении. А могу ли я это сделать — вас это не интересует. Кругом партизан развелось, а вы…
В таких случаях Валя оставалась спокойной и отвечала:
— Я понимаю ваше возмущение, уважаемый господин, но ведь не я это писала. В мои обязанности входит только принести пакет и забрать ответ. Если же нет, то распишитесь, пожалуйста, что получили…
И она раскрывала разносную книгу.
«Чин» становился покладистее и начинал делиться с нашей разведчицей своими мыслями о содержании пакета. А они были разные: о расширении заготовок сельскохозяйственных продуктов, об отправлении рабочей силы в Германию, о наведении порядка в «столице», об активизации борьбы с партизанами, о массовых расстрелах арестованных, о передвижении новых подразделений на Восточный фронт, об охране важных объектов, — словом, все зависело от того, кому была адресована директива.
Дел у Вали было много. Нужно было не только исполнять роль курьера, но и фиксировать в памяти все, что могло заинтересовать нашу разведку.
Прибавилось Вале работы, когда в Ровно начали ожидать приезда «высоких гостей».
Первый сигнал к нам дошел от Лидии Ивановны Лисовской.
— Наконец-то! — воскликнула она, когда я после нескольких дней отсутствия навестил ее. — Где это вы пропадали? Я уже собиралась вас разыскивать. А вы, из-за своей конспирации или недоверия ко мне, не оставляете координат…
— Есть что-то новое? — спросил я.
— Есть, и даже очень важное. Позавчера наш шеф целый день был на каком-то совещании: то ли в комиссариате, то ли в гестапо — туда его чаще всего вызывают. Пришел в казино в конце дня, озабоченный, молчаливый. А утром собрал нас и приказал никого без пропусков не пускать. Сам осмотрел все уголочки, склады с продуктами, заказал много напитков, деликатесов, посуды. Даже собирается заменить кое-какую мебель.
Не только в казино готовились к какому-то важному событию. На стенах домов, в витринах магазинов появились новые плакаты и лозунги с призывами к немецким солдатам и офицерам быть преданными фюреру и «великому рейху». Они с большим оптимизмом предрекали будущую победу гитлеризма. Геббельсовские трубадуры не забыли и о местном населении. В газетах, журналах, воззваниях по радио на все лады расхваливался «новый порядок». На перекрестках улиц, мостах, железнодорожных переездах, при въезде в город появилась усиленная охрана. Гестапо устраивало ночные облавы. Несколько раз в день подметались улицы и тротуары, очищались скверы и палисадники, белились телеграфные столбы и деревья, во многих местах колючая проволока была заменена аккуратными заборчиками. А на месте, где стояла карта Советского Союза с надписью «Рус капут» для подбадривания гитлеровцев, появился портрет фюрера, возле которого была выставлена охрана шуцманшафта. Ежедневно фашисты возлагали к портрету свежие цветы. Мы, возможно, и не обратили бы внимания на эту деталь, если бы не Михаил Шевчук, который имел привычку всегда прогуливаться с букетом.
Портреты Гитлера и других фашистских головорезов — Геринга, Гиммлера, Геббельса, Розенберга — были развешаны по всему городу.
Валя Довгер сообщила, что Кох срочно вылетел в Берлин, а его заместитель по политическим делам Даргель проводит совещание за совещанием. После каждого такого совещания в рейхскомиссариате усиливается суматоха, канцелярия работает, как заводная машина, увеличивается поток писем, пакетов, донесений. А она еле успевает разносить всю почту по учреждениям и штабам.
Наконец из разговоров в канцелярии Валя узнала, что в субботу возвращается из Берлина гаулейтер, причем не один, а с высокопоставленными гостями.
Об этом же сообщил Кузнецову тайный сотрудник гестапо фон Ортель.
— Ты, Пауль, не нашел себе какую-нибудь новую красотку немецкого происхождения? — не без иронии спросил гестаповец у Зиберта.
— Ты считаешь, что я непостоянен в своих чувствах?
— Я знаю: тебе везет. Благодаря тебе фрейлейн Валя стала фольксдойче и получила должность в рейхскомиссариате.
— Да, я хлопотал за нее.
— Ты это сделал, и твоей смелости позавидуют многие офицеры. Попасть к гаулейтеру — большая честь. Но еще бо́льшая честь — попасть к самому фюреру…
— Не надо шутить, дорогой друг, — выразил недовольство Зиберт. — Я могу обидеться.
— А ты не обижайся. Я говорю вполне серьезно. Разве ты не знаешь, что к нам должен приехать сам фюрер?
Николай Иванович сделал большие глаза, хотел было что-то сказать, но Ортель не дал ему вымолвить ни слова.
— Я не намерен тебя оскорблять, Пауль. Извини меня за иронию по поводу твоей, особой заботы о фрейлейн Вале. Она мне тоже нравится, и я поступил бы так же, как и ты. А в отношении приезда фюрера, то, как говорят французы, «антр ну» — между нами. В субботу он должен быть здесь. Проездом. А возможно, соберет совещание. Ты ведь знаешь, что на Восточном фронте готовится грандиозная операция? Сто процентов гарантии на ее успех!
— Кое-что я слыхал об этом, но считаю, что лишние разговоры здесь ни к чему. Надо быть сдержанным. Этого требуют обстоятельства. Я удивляюсь тебе.
— Разве я похож на болтуна? — спросил Ортель и тут же ответил: — Нет, я никогда не болтаю лишнего, никогда не хвастаю. И то, о чем я сейчас тебе рассказал, это правда. Святая правда. Только смотри: никому ни слова.
— Ты ведь знаешь, с кем имеешь дело. Я умею держать язык за зубами.
В тот же день Пауль Зиберт передал нам разговор с фон Ортелем.
— Ну и просветил же меня этот фашист! — радовался Николай Иванович. — Мне даже в голову не приходило, что среди тайных сотрудников гестапо есть такие кретины.
— Вы, должно быть, его хорошенько накачали, — заметил Шевчук.
— Наоборот, я пытался его удержать от коньяка, но он и сам пил, и меня угощал, и целоваться лез, и лучшим другом называл, дескать, я один могу его понять.
— Нечему удивляться, — сказала Валя. — Майора Бабаха так обвел, что он узнал в вашем лице сына управляющего имением князя Шлобиттена. У меня даже возникло сомнение, в самом ли деле вы советский разведчик. Может, вы и вправду какой-то Пауль Зиберт.
— Брось шутить, Валюша. Речь идет о серьезных вещах. Что же касается Бабаха, то он сволочь совсем иного сорта, чем Ортель. Бабах — большой карьерист и взяточник, но он никогда ничего лишнего не сказал. А Ортель… Мало того, что он сообщил о возможном приезде Гитлера. Он еще советовал быть поосторожней с Гетелем, так как тот твердо убежден, что я агент английской разведки.
Ортель отлично владеет русским языком, наверное не хуже, чем я немецким. Он жил в Советском Союзе, знает много городов, а в Москве ориентируется, как в родном городе. Правда, своих московских знакомых не выдал, хоть и сказал, что они у него есть. Упорно расспрашивал, знаю ли я английский, так как гестапо нужны люди, хорошо владеющие этим языком. Долго объяснял мне, каким должен быть настоящий разведчик: «Человеком сильной воли, способным, находчивым, выдержанным, терпеливым…»
— И особенно не болтливым, — добавил Шевчук.
— А именно этим Ортель не может похвастаться, — сказал Кузнецов. — Но жалеть не приходится. Короче говоря, нужно немедленно сообщить обо всем в отряд и готовиться к встрече «гостей».
Не теряя времени, мы развернули подготовку к приезду Гитлера. Опорожнили склад взрывчатки у братьев Шмерег, заминировали железнодорожные и шоссейные подъезды к Ровно.
Михаил Шевчук с помощью своих людей сумел сделать два подкопа: один — под дорогой, соединявшей аэродром с городом, и второй — в самом центре Ровно. В оба подкопа заложили взрывчатку. Лидия Ивановна Лисовская запасалась «специями». Просила, чтобы ей дали хоть одну мину, говорила: «Спрячу где-нибудь под фикусом и устрою иллюминацию». Но нам пришлось умерить ее пыл.