Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 38)

Она закурила сигарету, сильно затянулась и продолжала:

— Вскоре пришли Советы. Меня начали запугивать. Говорили, что жен польских офицеров вывозят в Сибирь. Я уже было собралась бежать в Польшу, да одумалась: куда? В какую Польшу? К немцам, которые убили моего мужа? Я устроилась на работу оператором на почте. Там и познакомилась с майором Поповым. Хороший был человек. У него жена умерла, и он часами простаивал возле моего окошка с опущенной головой. Рассказывал о себе, о жене. Очень любил ее. Мне стало его жаль, ибо судьбы наши были похожи. Я начала его успокаивать. Мы ходили с ним на прогулки, подолгу бродили за городом. Сперва все было таким обычным, а потом мы полюбили друг друга. И любовь эта была такой же чистой, как и первая, — моя и его. Перед самой войной собирались пойти в загс. Грянула война. Геннадий как ушел из дому, так больше я его и не видела.

А потом — немцы, — Лидия Ивановна вздрогнула при воспоминании о враге. — У меня не было колебаний, я сразу же решила бороться с ними, чего бы мне это ни стоило. Я верила, что найду связь с вами. Я уже посылала брата в Клевень: расспросить, что там слышно. Он дважды ездил. Ходят слухи, говорил, о партизанах. Вот я и решила подсказать военнопленным, чтобы убежали к вам. А вы мне не доверяете. Боитесь меня. Я очень хорошо вас понимаю… У вас нет оснований верить мне. Тем более что ежедневно меня видят среди немцев. Вы имеете право спросить меня: «Если ты так ненавидишь немцев, то почему бываешь в их компаниях?» Но поймите же и меня. Взять в руки оружие и пойти против них — этой возможности я лишена. Вести борьбу одной — что это даст? Арестуют, отвезут на Белую улицу — и только. Не работать, а жить как-нибудь, — вывезут в Германию и заставят пойти в публичный дом или заморят голодом. Ничего не делать? Уйти в монастырь? Выйти еще раз замуж? Но это не помешает швабам наступать на Восточном фронте. Есть борьба другая, настоящая борьба. Ее я и выбрала… Я пошла работать метрдотелем в офицерское казино. Я подняла выше голову и хожу, даю распоряжения среди этих вояк. Они думают, что я покорилась и поэтому так хорошо их обслуживаю. А я думаю другое: «Чем больше будет уверенности у этих гадов в моей преданности, тем легче мне будет бороться с ними». Не так ли?

Я ничего не ответил на философские размышления Лидии Ивановны. И тогда она сама попробовала это сделать:

— Вы со мной слишком осторожны. Хорошо. Я отлично это понимаю и поэтому не буду вас торопить. Когда вы убедитесь в моей искренности, я принесу вам пользу. А тактики своей не изменю.

Я хотел что-то сказать, но Лисовская не дала мне произнести ни слова.

— Прошу вас, не оправдывайтесь. Не нужно. Мне даже нравится, что вы все делаете так осторожно. Чувствую, что имею дело с настоящей разведкой. Мы еще покажем чудеса!

Я верил ей. Она действительно ненавидит фашистов и способна выполнить любое рискованное задание. Но Николай Иванович, которому я до малейших подробностей передавал наши беседы с Лидией Ивановной, советовал не спешить.

— Нужно ее проверить на деле, — говорил он. — Слова, чувства — это еще не доказательства.

Когда Лидия Ивановна стала получать от нас задания, она еще активнее начала заводить знакомства с немецкими офицерами. Приглашала их к себе в гости, устраивала вечеринки. Знакомила меня с ними.

— Доверие немцев мне нужно сейчас больше, чем ваше, — любила она повторять.

Однажды, придя с работы, Лисовская рассказала, что в казино готовятся к какой-то встрече. Завозят дорогую мебель, продукты, напитки.

— Говорят, должно состояться важное совещание.

— Надо узнать, кто именно из высших офицерских чинов прибудет на него, — сказал я ей.

— Какое это имеет значение, кто именно? Главное — будет совещание. Вот и надо что-то придумать.

— А что именно?

— Ну хотя бы мину подложить. Или какой-нибудь «специи» для вкуса подсыпать.

— Относительно мины — ничего не выйдет, — разочаровал я Лидию Ивановну. — Гестаповцы заранее обнюхают все. А вот о «специях» стоит подумать, если действительно слетятся важные птицы.

— А вы найдите что-нибудь такое, что бы не портило вкуса и хорошо действовало.

Предложение Лисовской было передано в отряд. Командование его приняло. Я вручил Лидии Ивановне ампулу с ядом и строго приказал применить ее лишь в том случае, если появится кто-нибудь из высокопоставленных фашистов.

Прошло несколько дней, неделя, другая, совещания все не было. Наконец Лисовская сообщила, что оно совсем не состоится.

Это обстоятельство снова посеяло у нас подозрения относительно честности Лидии Ивановны.

— Вероятно, изучает методы нашей работы, — размышлял Николай Иванович. — Ты смотри, Николай, — обратился он ко мне, — не будь с ней очень откровенным, а то последнее время она тебя что-то уж чересчур пленила.

— Может, она тебя околдовала? — добавил Шевчук. — И вообще, стоит ли с ней столько возиться? Строит из себя какую-то сверхпатриотку, ненавидит немцев и в то же время разъезжает с ними в автомашинах, устраивает для них пьянки. Мне кажется, со всем этим пора кончать.

Что я мог ответить товарищам? Я пытался защищать Лисовскую, но никаких доказательств ее честности у меня не было. За все время разведывательной работы мне впервые пришлось встретиться с таким интересным и непонятным человеком, как Лидия Ивановна.

Посидишь с ней вечер, поговоришь, — кажется, что большего патриота и быть не может. Часами она говорила о себе, о красоте жизни вообще и о подлости гитлеровцев, о муках и страданиях, которые они несут людям. Она чудесно ориентировалась в международных событиях, знала много такого, о чем нельзя было ни прочитать в газетах, ни услышать по радио. Например: должна состояться конференция великой тройки, на которую большевики возлагают большие надежды. Но напрасно — союзники не откроют второго фронта ни в сорок третьем, ни в сорок четвертом. И вообще второго фронта может не быть. Или: в ставке Гитлера был заговор. Гитлер беснуется, никому, кроме Евы Браун, не верит. Можно было услышать и такое. Американцы и англичане никогда настоящими союзниками русских не будут; как бы война ни кончилась, они все равно будут с немцами.

Все эти мысли она излагала под впечатлением рассказов немецких офицеров. Но Лисовская не слепо повторяла то, что слышала от них, а сама сопоставляла факты, события, обстановку и делала определенные выводы.

Сила ее логики могла убедить кого угодно из собеседников, и возражать ей было не легко. Послушаешь ее — и приходишь к мысли, что перед тобой настоящий патриот, способный вести беспощадную борьбу с врагом. Но увидишь ее в компании гитлеровских офицеров и не веришь, что это тот же человек, который еще вчера так серьезно и умно размышлял о жизни.

Какая она, настоящая Лидия Ивановна? На этот вопрос я не мог пока ответить. И в этом не могли мне помочь товарищи: ни Николай Иванович, ни Миша Шевчук, ни Коля Струтинский.

Еще одно обстоятельство усилило подозрения, что Лисовская ведет двойную игру. Когда я зачастил к ней, ко мне прицепился «хвост». Почти ежедневно он ходил за мной. Как-то я целый день бродил по городу (зашел на рынок, в парикмахерскую, в одно учреждение, в другое, в ресторан, в кино), и всюду я видел этого субъекта. Мне до зарезу нужно было встретиться с товарищами, но сделать этого я не мог. Предупредил только знаком Ивана Приходько, встретившегося мне на улице, и пошел к своему старому знакомому пану Зеленко. Только после этого мой преследователь оставил меня в покое (очевидно, убедился, что я ни в каких подозрительных местах не бываю) и больше не ходил за мной по пятам.

После этого случая я работал более осторожно и стал постоянным клиентом Вацека Сакраменты.

О «хвосте», разумеется, я ничего не сказал Лисовской. От товарищей тоже пока что решил сохранить это в тайне Я ждал развязки, искал ее, а вернее — пытался найти правильный выход. Продолжать свои визиты к Лидии Ивановне было делом рискованным: рано или поздно, если она работает «на два фронта», гестапо начнет действовать. Бросить Лисовскую, оставить ее вне связи с партизанами — значит выбыть мне из игры. Устранить ее бесследно — для этого мы не имели оснований. Кто же она? Как узнать? Дело нелегкое. А события все более усложняли положение и еще долго не давали окончательного ответа.

СУЕТА В «СТОЛИЦЕ»

На следующий день после аудиенции у Коха майор фон Бабах любезно предложил невесте своего друга обер-лейтенанта Зиберта, фрейлейн Валентине Довгер, должность курьера в канцелярии рейхскомиссариата. Девушка сразу же согласилась, оформила документы и приступила к работе.

— Это как раз то, что нам и нужно, — сказал Николай Иванович, когда я пришел к нему. — Теперь мы сможем проникать легально не только в рейхскомиссариат, но и в другие немецкие учреждения.

— Да это просто чудесно — иметь своего человека в этом фашистском логове!

— Однако же следует и заботиться о безопасности Вали, — продолжал Кузнецов. — Я думаю, ей нужно найти другую квартиру. Пускай она перевезет туда свою семью, пропишет ее в городе. И никто из вас, кроме меня, не должен к ней заходить.

— Ты прав, — согласился я.

— Но кому мы это поручим? Может, Ивану Тарасовичу?

— Можно и ему, но мне почему-то кажется — лучше все-таки Василию Буриму. У него больше возможностей. Он маляр, ходит ремонтирует квартиры, у него много знакомых, а главное — он знает хороших квартир много.