Николай Гнедич – Дон-Коррадо де Геррера (страница 30)

Из чего ты это заключил?

Из чего заключил? Мальчик, говорю, который видит меня в первый раз и которого я ласкал, этот мальчик... Так, так! я погиб, погиб вечно!

Что же сделал тебе мальчик?

Перестань меня мучить!..

Этот мальчик, которому я дал грош от доброго сердца... И он, он! Так! я презрен, я поруган всеми людьми!

Да скажи, что сделал тебе, — он, верно, не захотел принять гроша?

Он взял его — и бросил мне в лицо!

Ну?

С человеком ли я говорю?

С человеком, господин Вольф, который оченно хочет знать, что с вами сделалось, когда мальчик бросил вам в лицо грош.

Кровь моя закипела подобно раскаленному металлу, кровавые слезы полились из очей моих; зубы мои невольно заскрежетали.

То-то и горе, что кровь твоя закипела; а если б она была спокойнее, то бы ты и понял, что мальчик испугался бывшей твоей бороды. Признаться тебе, вить я и сам оторопел от первого на тебя взгляду.

Нет, нет! Все люди убегают меня, все люди ненавидят меня.

Вольф, чуть тише, пожалуйста, будь поласковее.

Быть поласковее? И с кем? С злобным родом человеческим? О, если б я имел хотя одного из этого злобного роду. Нет! Велика моя злоба, чтобы на одного излить всё мщение. Если б дыхание мое заразило воздух, чтобы погибли все человеки!

Сделай милость, потише — вить здесь недалеко большая дорога, и мне всякую минуту надобно опасаться быть пойманным.

Брат! не сердись на меня!

На кого ты сердишься, я не понимаю? Люди ненавидят тебя, и ты их презри. Смеются над тобою? О, черт побери, если смотреть на это, так и ступить нельзя, ибо на первом шагу осмеют. Всё пустое, не о чем думать, не о чем печалиться. Дорога всего света открыта пред тобою, избирай ее; с твоими талантами, с твоим мужеством... Га! черт задави! Головою отвечаю, что гремящая слава не замедлит парить по следам нашим; и храм ей мы воздвигнем в лесах дунайских.

Нет!

А! Я вижу, ты остановился на пункте стыда и честности? Но что ты называешь честностью? Где и в каком месте сыщешь ты ее? Э, брат! Эта честность служит только маскою для всех людских каверзов и обманов, которые в тоне нынешнего света. Она называется политикою, а человек без политики, то есть человек честный, называется теперь bonhomme[118]. Чтоб не заслужить нам этого имени, так мы пойдем в дунайские леса и без всякой политики станем провеивать запылившееся у скряг золото.

Нет, я не могу этого сделать.

Это правда, что нам двоим нельзя это произвести в действо. Но я проведал в этом городе таких удальцов, что, только стоит свистнуть, так станут передо мной, как лист перед травой. Есть же еще у меня люди способные, для важнейших случаев; они так искусны в своем ремесле, что если надобно какому господину сделать визит, так сделают его так, что тот не успеет им и отблагодарить за посещение. Одним словом, мы будем жать лавры зимою и летом, и слава скоро вспотеет, разглашая дела наши. О, черт побери! Вольность. Вольф, пойми это слово! Существовать и пресмыкаться, жевать черствый хлеб или есть, пить и веселиться. Нет! Ни одного вольного часа не променяю я на целую рабскую жизнь. Что же мешает нам быть самовластными, чего недостает нам, чтобы сделаться графами силы и мужества? О, и железные цепи слабы удержать меня. Вольф! (Схватив его) Пойдем, пойдем! Я готов хотя б противу всего ада!

Но могу ли я это сделать, могу ли казаться таковым? Нет, мне осталось последнее прибежище.

Мы пойдем в чужую провинцию, где ты будешь играть роль пречестнейшего человека.

Не хочу, не хочу, говорю!

Поди же, баба, с своею честностию, пускай она кормит тебя.

Кто тебе говорит о честности? Я презираю ее, я не хочу иметь честного имени; одного желаю я — мщения.

Неужели всех перевешаешь?

Нет! Смеяться над княжеским указом, который запрещает стрелять дичь; смеяться над ним и, сколько сил моих доставать будет, вредить самому князю — вот мое мщение!

За это, брат, вздернут.

Куда?

Ну, не за рога луны — по крайней мере, на висельницу.

На висельницу. Гм! (Указывая на ружье) Видишь ли ты это?

Лошадь на четырех ногах спотыкается.

Этот нож довольно востер. (Прячет его)

Не госпожа ли честность будет кормить тебя?

Довольно еще сильна эта рука.

А! понимаю, сила вместо красноречия.

(Уходя в сторону) Что с ним делается? Он дрожит, он бледен как мертвец!

Ободрись, Вольф! Это он!

Явление 12

Ба! ба! ба! Вольф?

Да! Это я!

(Глухим протяжным голосом) Убийца!

Ха! ха! ха! Вот лежит существо, ненавистнее из всех живых существ. Теперь я квит с людьми. (Переворачивает труп вверх лицом) А! дружок, теперь не станешь более ловить меня и болтать? (Вдруг отскакивает назад) Как страшно выкатились у него глаза! (В мрачной задумчивости издали смотрит на труп) Что это? Я никогда еще так не дрожал, отчего ж это? А! предчувствия: висельница или меч ожидают меня... Меня? За что? Я убил его за то, что он... что он... Память моя как будто нарочно угасла. Из тысячи зол я не могу вспомнить ни одного, сделанного мне этим Робертом; но, одним словом, я убил его, как смертельного врага своего. Но всё что-то странно, что-то очень странно... (Погружается в задумчивость; некоторый стук вдали выводит его из оной) Здесь недалеко большая дорога. (Идет в лес; чрез несколько времени слышен голос его) Стыдись, Вольф! Здесь нет никаких дьяволов. (Выходит и осматривается вокруг) Но хотя бы здесь был весь ад — я пойду противу него. (Подходит к трупу) У него должны быть деньги, которые теперь мне очень нужны. (Вынимает у него часы и кошелек)

Нет, я не возьму часов; не возьму даже и всех денег; половину — для меня довольно. (Кладет назад часы и половину денег) Гм! я не хочу, чтобы почитали меня подлым убийцею, чтобы думали, что я убил его за два талера;[119] нет — пусть все знают, что я его убил как врага своего. (Уходит)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Явление 1

Удалитесь! Удалитесь, страшные изображения! Ах! (Без дыхания падает; чрез несколько времени приподымается) Жив ли я? Нет, ни одно живое творение не может чувствовать того, что я чувствую. Неужели [я] там, где дьяволы увеселяются мучениями людей? Неужели в аду? Нет, и в самом аду не чувствуют таких мучений. Где, где скроюсь от вас, ужасные изображения, грозные тени, разящие сердце мое тысячью ударами? О! если б покрыла меня тьма густая, вечная, чтобы я ничего не мог видеть! Но нет! К страшному, ужаснейшему мучению моему луна освещает бледную, окровавленную тень. Ах! я вижу ее: грудь ее растерзана, черная кровь обагряет следы ее, она приближается. Пожри меня бездна! (С ужасом бежит в сторону) О громы, заглушите ее стенания, ее вопли, гремящие в ушах моих, ее проклятия, гнетущие выю мою. Всё клянет меня как убийцу. Луна скрывается за облака. Всё бежит меня, как первого братоубийцы. (Вынимает нож) Смерть! (Дрожит, нож выпадает из рук его) А ужасы вечности, а ужасы бесконечного ада!

Нет, пойду — буду скитаться по всему лицу земли, пойду, куда поведет меня мое отчаяние. (Идет)

Явление 2

Стой!

Браво! Да ты, вижу я, не трус?

Я струшу перед честным человеком, но никогда перед тобою.

О! О! так с тобою надо поговорить иначе. Кто ты таков? и куда ты идешь?

На последний вопрос я тебе не буду отвечать; а на первый скажу, что я человек, которому часа за четыре до сего ты бы позавидовал, а теперь! теперь! — теперь я тот, кто и ты, если ты тот, каким кажешься.

Гм! Это что-то по-ученому. Да как ты зашел сюда, здесь совсем нет дороги?

Так, как и ты.

Ты отвечаешь что-то странно. По крайней мере, скажи, чего ты здесь ищешь?

Чего ты от меня спрашиваешь? Я ищу тебя.

Ты лжешь, брат! Богатый сюда не заедет, а нищий не зайдет также.

Ты отгадал — я недавно был нищим.

Черт задави! Можно побожиться, что ты и теперь не лучше его.

Может быть, и хуже.

Отчего же так?