Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 79)

– Мало бороду приклеить, лоб себе забрить. Глаза! Глаза! Вот что, сынок, тебя выдает с потрохами! Если хочешь, так послушай.

И старик прочитал ему краткую лекцию, особо акцентируя на том, что глаза отставного инженера поручика Достоевского «перевернулись» 22 декабря 1849 года, когда Фёдор Михайлович – наряду с другими вольнодумцами признанный опасным государственным преступником – оказался на Семёновском плацу, где прозвучал приговор: смертная казнь расстрелянием.

– Именно так: «расстрелянием», – рассказывал старик. – Жить ему оставалось минут пять, не более. Священник даже крест поднёс ему для последнего целования. Ну, а потом, сами знаете, смертная казнь была заменена ссылкой на каторжные работы сроком на четыре года. И вот как раз оттуда – с Семёновского плаца в Петербурге – берут начало пронзительно-печальные глаза Достоевского. И ежели вы, господин лицедей, не сможете найти эти глаза – глаза казнённого и воскрешенного… Я вообще тогда не представляю…

Лицедей с удивлением и уважением стал рассматривать старика, который минутами раньше представлялся ему простаком; такие в город едут салом торговать.

– Простите бога ради, – голос актёра стал немного заискивающим. – Простите, но как понимать ваши слова по поводу того, что вы так вдохновенно, так славно когда-то работали с Достоевским?

Помрачнев, старик поднялся и медленно, сутуло вышел из купе, не удостоив лицедея ни словом, ни взглядом. И Литагина вдруг словно бы кто-то шилом под бок ширнули. «Уйдёт!» Заполошно соскочив с верхней полки, Ермакей чуть на шею лицедею не сел. Забывая извиниться, лейтенант следом за стариком побежал – в ту сторону, где только что закрылась дверь. Но было поздно – ни в тамбуре, ни в соседнем вагоне старика уже не было.

«Упустил! – лейтенант аж застонал. – Раззява!»

Он хотел наудачу пойти по вагонам, поискать ещё, но поезд уже подъезжал к Стольнограду – народ в вагонах заволновался, чемоданы, баулы стал вытаскивать в проходы. «Теперь не протолкнёшься!» – понял Литагин, с тоскою глядя на пригород, в последние годы разросшийся, как на опаре.

Замелькали вырубки в парковой зоне. Кольцевые развязки автомобильных дорог. Виадуки. Платформы, забитые народом, ждущим электричку. Трубы стали вырастать из-под земли. Железные опоры. Складские помещения. Потянулся пыльный, неприглядный, захламлённый придаток Стольного Града, «довесок», не очень-то умно застроенный, местами совершенно неприглядный от серости, а местами сверкающий от современной роскоши казённых строений и частных домов.

Продолжая стоять у окна, лейтенант удивлённо думал: «А куда, интересно, он ездил, этот Старик-Черновик? С Достоевским он работал. Ну, чудило. Работал, не работал, а память у него – дай бог каждому дожить до старости и сохранить такую поразительную память. Ну, ладно, приехали!»

Легковая машина ждала на стоянке – недалеко от вокзала. Первым делом Литагин поехал к генералу Надмирскому – обрадовать хотел теми ценными сведениями, которые были добыты в избушке-дворце. Однако Надмирского на месте не оказалось – отлучился куда-то, доложил дежурный офицер, и неизвестно, когда вернётся. В целях предосторожности Ермакей заглянул на вокзал, оставил ценные бумаги в камере хранения и только потом поехал в издательский дом.

Глава восьмая. Как создаются шедевры

В небесах ещё было темненько, только яркая иллюминация полыхала на проспектах и улицах, по которым в эту раноутреннюю пору черепахой тащился издательский джип-броневик. Толстый Том, в целях безопасности восседающий на заднем сидении, изредка засматривался в чёрные тонированные стёкла. Там и тут на пути попадались громадные рекламные щиты, разноцветно кричащие о многообразной продукции издательского дома господина Бесцели. Рекламные агенты, в общем-то, на славу поработали, но директор был недоволен; ему казалось, что рекламы всё же маловато, что агенты в кабинетах только штаны протирают, большие деньги зря получают. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что издательский дом день ото дня богател. И у директора, и у сотрудников зарплата разбухла. В коридорах издательства и в кабинетах красовалась новая мебель, новая оргтехника и прочее, и прочее. В гараже издательства засверкала, зафырчала новёхонькая техника. Толстый Том, однажды кем-то ограбленный по дороге в аэропорт, приобрёл себе шикарный заграничный броневик – эксклюзивная штука; громоздкий чёрный крутой джипяра, оснащённый пуленепробиваемыми колёсами, пуленепробиваемыми стеклами. Кузов утяжелён бронёю так, что машина стала заметно проигрывать в скорости, но зато можно быть спокойным по поводу покушения; никакая тварь не подорвёт, когда ты, например, находишься в пробке и представляешь собою мишень для конкурентов, которых развелось уже как собак нерезаных. А пробки на дорогах Стольнограда с каждым днём становились такими туго-плотными – хоть вертолёт покупай.

– Купить не проблема, – заворчал Бесцеля, закуривая на заднем сидении. – А кто разрешит барражировать здесь? Это может делать только санитарный да пожарный вертолёт.

– И правительство тоже, – подсказал водитель Костя Ломов, бывший каскадёр по прозвищу Костолом. – Вы же говорили, что у вас в правительстве свой человек. Вот и пускай бумаженцию выправит, чтобы вам на вертолёте…

Вальяжно и грубо Толстый Том одёрнул подчинённого:

– Ты помолчи, а то без вертолёта вылетишь. Растарабарился. Кто у нас любил трепаться на броневике? А ты внутри броневика. Так что сопи в две дырки и понужай, как следует. Ферштейн? Что в переводе означает: ты допетрил?

Костолом-каскадёр, проявляя своё искусство, то и дело поднимал броневик на дыбы и старался проехать там, где никто другой ни за что на свете не рискнул бы. Но через двадцать-тридцать метров перед машиной возникало новое препятствие.

– Чёрт знает что, – рычал Бесцеля, – скоро на работе придётся ночевать.

С полгода назад генеральный директор стал затемно выезжать в издательство. Но даже рано утром, ещё до солнцевсхода, проспекты и улицы были забиты вонючими автомобильными пробками – выхлопные трубы испражнялись уже не сотнями, а тысячами тысяч, и не за горами тот печальный день, когда водитель за рулём будет сидеть в наморднике-противогазе. Медленно, мешкотно – как в похоронной процессии, хоронящей драгоценное время, – Толстый Том тащился к центру, уже не в первый раз уныло думая, что надо новый офис открывать где-нибудь за Кольцевой дорогой.

– Такой запор, хоть клизму ставь, – бормотал Бесцеля, в чёрное, тонированное окно не без удовольствия наблюдая за дорожными скандалами и потасовками – бесплатное кино и развлекаловка. – Раньше были монтировки, а теперь, гляди-ка. Вооружается народ. Скоро нам не обойтись без уличных боёв.

Шофёр хотел что-то сказать, но благоразумно промолчал, памятуя о недавней угрозе начальника.

Сцены из дорожных драм, разворачивающиеся перед глазами, грозили обернуться трагедией. Кто-то слабонервный давил на клаксон – поторапливал впереди ползущий автомобиль. А там сидел другой такой же слабонервный или совсем «отвязный и отмороженный» парубок с болезненным чувством собственного достоинства, а главное – с разрешением на ношение оружия. (Или даже без разрешения). И хотя оружие было травматическим, – люди друг друга уже многократно калечили; кто-то лишился глаза, кто-то без зубов остался – резиновую пулю проглотил, а кому-то ухо отстрелили. Дорожная война приобретала страшенный размах, и впору бы одуматься, запретить свободную продажу огнестрельных игрушек. Но их не только не запрещали, а наоборот – старались расширить российский фронт. Уже на самом высоком уровне обсуждалось постановление о разрешении на ношение боевого оружия. И господин Бесцеля, между прочим, являлся одним из идейных отцов и вдохновителей такого постановления.

– Пускай шмаляют! – говорил он, посасывая обслюнявленную сигару. – Чем больше дураки друг друга постреляют, тем меньше будет пробок на дорогах. Правильно я говорю, Ломовик?

Костя Ломов неохотно поддакивал, хотя и был противником вооружения. «Привыкли в своей Америке ходит, с пистолетом на ляжке, – думал шофёр, выкручивая баранку. – Угробили индейцев, паразиты. А теперь вот добираются до нас…» Сам не зная почему, но Костя Ломов был уверен в том, что господин Бесцеля приехал сюда из Америки. «Хотя, – сомневался порой Костолом, – морда у него – как тульский самовар».

Солнце ещё только-только продиралось через каменные джунгли мегаполиса, а генеральный директор был уже в рабочем кабинете. Толстому Тому страсть как не терпелось заняться новой рукописью, только что поступившей в издательский дом. Рукописи, те, что сулили хороший прибыток, Бесцеля никому не доверял, самолично до ума доводил.

Для начала он раскурил заморскую сигару и, опустившись в кресло, с удовольствием состряпал дымный бублик – сизое колечко поплыло к потолку. После короткого, но смачного перекура Бесцеля снял просторный пиджак, напоминающий аляповатую обложку детектива – нарисованные ручки пистолетов торчали из боковых карманов. Чёрная рубаха Толстого Тома была похожа на пиратский флаг – череп с костями белел на груди, а на спине скрестились длинные кинжалы и кривые абордажные крючья. Засучив рукава, Бесцеля собрался работать, но тут…