Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 80)

Неподалёку – в новом каком-то, недавно открывшемся храме – колокола зазвонили к заутрене. Колокола были добротные, большие. Эхо – тугими шарами – покатилось по мглистому воздуху и неприятно ударило по ушам Толстого Тома. Не любил он эти звоны с колоколен, черт бы их побрал. Он всякий раз плевался, когда их слышал; плевался и ругал себя за то, что, выбирая хороший особняк для издательства, не подумал о таком соседстве. (Тогда ещё, правда, этого храма не было; позднее построили на месте старого, взорванного когда-то).

Двумя руками зажимая уши, Толстый Том посидел за столом, переждал проклятущий трезвон, а после этого достал из сейфа «Чёрную библию», недавно изданную, ещё пахнущую типографской краской. Сотворив нечто вроде чёрной мессы, он чёрные перчатки натянул, пухлую рукопись вынул – к печати подготовленную книгу. Внимательно вчитался в первые страницы. Нахмурился.

В кабинете были установлены потайные камеры слежения. Посмотрев на экран, Толстяк увидел приёмную. Секретуточка стояла у зеркала, поправляла макияж, любовалась своими лошадиными губами. «Силикон закачала, кобыла дурная!» – отметил Бесцеля, отдавая приказ:

– Давай корректора сюда!

Минуты через три девушка стояла на ковре перед директором, который был приятно удивлен. Бесцеля забыл, что прежний корректор-мужчина на прошлой неделе был уволен за то, что попытался проявить самостоятельность: ненормативную лексику хотел заменить многоточием.

Новая корректорша показалась совершенно беззащитною овцой, и генеральный раздухарился так, что стакан с водою стал сам собою закипать на столе – нехороший признак директорского гнева. Вздымая руки к потолку и растрясая пепел, Бесцеля метал громы и молнии по поводу опечатки, за которую в былые времена корректоршу запросто поставили бы к стенке. С белой пеной на губах он колотил кулаком по столу, по рукописи и выдавал при этом такие нецензурные тирады – юная корректорша чуть в обморок не падала. Но это были ещё цветочки. Раскаляясь до бешенства, Толстый Том выхватил какой-то новый заграничный парабеллум и стал угрожать расстрелом без выходного пособия. И в доказательство того, что он шутит – Бесцеля два раза подряд шарахнул над головой корректорши; отстрелянные гильзы покатились по полу. Бедняжка содрогнулась и заплакала.

– Ну, что? – зарычал генеральный, по-волчьи сверкая глазами. – Не хочешь быть расстрелянной? Значит, будем над ошибками работать? Ты согласна? Не слышу?

– Согласна, – пролепетала корректорша.

– Умница. Пошли, я покажу тебе, как надо работать над ошибками. У меня золотое перо…

Молоденькая корректорша зашла за какую-то чёрную шторку – и обомлела. Вся боковая комната была оклеена такими фривольными картинками, от которых бросало в жар и тошно становилось – это была подпольная продукция издательского дома, продукция, предназначенная для каких-то очень богатых заказчиков. Посредине комнаты стоял журнальный столик, на котором блестела бутылка вина, два хрустальных фужера, похожие на головки младенцев, виноградные свежие гроздья мерцали росинками. А в затемнённом углу был диван, обшитый чёрной козлиной кожей и снабженный какими-то такими хитрыми пружинами, которые стонали, как живые и даже похихикивали. И вот на этом диване Толстяк с великим удовольствием показал бы корректорше, как надо работать над ошибками. Но не судьба. Именно в эту минуту в кабинете директора сработала тревожная кнопка. Раздался вой сирены, которую невозможно было отключить, не выскочив из кабинета. Громоподобная эта сирена могла сама включиться, если проводку, например, замкнуло, но скорее всего, сирену врубила секретуточка – только у неё был доступ к тревожной кнопке.

Забывая застегнуть прореху, Толстый Том, всклокоченный и раскрасневшийся, выбежал в приёмную.

– Убью! – зарычал. – Дура! Выключи! Мухой!

– Не могу, – едва не плача, пролепетала побледневшая девица. – Воррагам на проводе! Это он включил!

Мимо них проскочила растрёпанная корректорша, вся в слезах, с надорванной юбкой. В приёмной хлопнула дверь – каблучки корректорши горохом по ступеням посыпались. Секретуточка мгновенно поняла, в чём дело, только не могла ещё уразуметь: было там или не было, на диване. Секретуточка следом хотела побежать, полюбопытствовать, но вместо этого вдруг потихоньку сняла параллельную трубку – куда любопытней было подслушать разговор Бесцели и Воррагама, который никогда ещё не пользовался тревожной кнопкой.

Разговор был короткий, но малоприятный. Говорили по-русски, и в то же время это был сплошной какой-то «абстрактный антураж», в котором присутствовал «дайджест и девальвация, консенсус и конфронтация, плюрализм и претенциозность». У секретуточки, бедняжки, в первые дни работы в издательстве голова кружилась от таких заумных разговоров. А теперь она поднаторела делать переводы на язык простых людей. И в переводе получалось примерно следующее: Воррагам сначала поинтересовался, готов ли тираж, который заказчики ждут, и остался доволен, потому что с тиражом проблемы не было. А затем Воррагам закаркал насчёт каких-то секретных списков, украденных то ли из дворца, то ли из какой-то избушки на курьих ножках. А вслед за этим опять пошли непонятки, игра в дурака или в прятки с применением какой-то марсианской аморфности, амбивалентности, неадекватности; опять была упомянута стагнация, пертурбация, приватность, регресс и даже лифтинг – подтяжка кожи – единственное словечко, знакомое секретуточке в этом премудром языкознании, похожем на языкотерзание.

Звонок Воррагама выбил директора из колеи. Глаза его всегда отличались кровавым отливом – будто глаза вурдалака. А после разговора с Воррагамом глаза померкли, приобретая выражение виноватости. Ненадолго задержавшись около зеркала и не узнавая сам себя, такого слабовольного и жалкого, Бесцеля схватил пистолет с глушителем и, осатанело оскаливая зубы, расстрелял своё отражение. Потом, наступая на ледышки расколоченного зеркала, Толстый Том пошёл куда-то в дальний угол и там, утробно ухая, тяпнул стакан пиратского рому – бочонок стоял в боковом помещении, напоминавшем капитанскую каюту бригантины.

Стакан огнеподобного напитка вернул ему былую силу и уверенность. И опять, приступая к работе над боевиком, господин Бесцеля чёрные перчатки натянул, громкоголосо ободряя сам себя:

– Главное, патронов не жалеть, не скупердяйничать! А глотку раззявливать да каркать почём зря – любая ворона умеет, любая сорока-воровка.

Выстрелы в кабинете Бесцели никого из работников уже не удивляли. Но кабинет Литаги находился за стеной, и потому доставалось ему больше всех остальных; первое время, сидя за столом, читая рукописи, он кланялся каждому выстрелу – машинально пригибался. Ну, а потом ничего, попривык и только усмехался; опять эта толстая чушка играет в войнушку.

Вот и сейчас, вернувшись из командировки, Литага пришёл к себе в кабинет и вскоре услышал пальбу за стеной. Это было в порядке вещей. Но Литага никогда ещё не слышал тревожную кнопку, её тональность оказалась настолько мерзкой и противной – хотелось бежать и умолять, чтобы как можно скорей отключили. И он действительно хотел бежать, но тут, слава богу, сирена заглохла, оставляя после себя неприятное послевкусие.

«Что такое? – Он тревожно посмотрел на стену, за которой находился Толстый Том. – Никогда ещё такого воя не было!»

Кабинет Литаги – тесная клетушка, но ему и этого хватало, потому что волка ноги кормят, некогда рассиживаться, скрепки на столе перебирать. Из-за тесноты в кабинете Литага умудрился книжные полки соорудить не только на стенах – и потолок использовал. И столько тут было всевозможных бумаг, затиснутых в чёрные, белые, красные и полосатые папки – никто, кроме Литаги, вовек не разберётся в этой мешанине рукописей, которые отчасти уже изданы, отчасти приготовлены к изданию.

Чихая от пыли, Ермакей достал из загашника заранее припасённую «кровавую рукопись», которую он раздобыл как будто в командировке – надо ж было как-то оправдаться перед директором. А для того, чтобы рукопись выглядела более убедительно, Литага положил её в красную папку, с которой словно бы капала кровь – такое впечатление создавалось от киновари, перемешанной с серебряными блёстками.

Секретуточка с силиконовой улыбкой приняла от Литаги шоколадный презент и сказала, что директор занят.

– А что за тревога была? – поинтересовался Литага.

– Учебная, – соврала секретуточка, не глядя в глаза.

– Ну ладно, я попозже. – Поцарапав родинку на верхней губе, Ермакей хотел оставить рукопись и уйти к себе, но в это время Толстый Том вдруг нажал кнопку внутренней связи.

– Пущай заходит супермент, – приказал он через губу, на которой прилип огрызок потухшей сигары.

Бронированная дверь сначала замигала какими-то контрольными разноцветными лампочками, потом включился аппарат, сканирующий посетителя на предмет оружия. И только после этого дверь заскрежетала, отъезжая на колёсах, и Литага очутился в кабинете, напоминавшем нечто среднее между складом современного оружия и лабораторией хитроумного книгопечатника. И предметы, и оружие – всё тут постоянно менялось в зависимости от того, над чем сейчас трудился господин Бесцеля.

В этом кабинете Ермакей бывал нечасто и заходил всегда на полусогнутых – почтительно и тихо. Обычно директору нравилась эта лакейская готовность угождать, лизоблюдничать. Но сегодня Толстый Том был взвинчен и подозрителен, как Шерлок Холмс и доктор Ватсон вместе взятые.