Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 62)
Публичные выступления Толстого Тома были довольно странными. Во-первых, генеральный директор никогда не подтверждал никакие слухи насчёт Короля Мистимира, но никогда и не опровергал, и это было, в общем-то, неудивительно – завеса тайны всегда помогала и помогает в книготорговле. А во-вторых, Бесцеля, что называется «на голубом глазу» говорил буквально следующее:
– Наше издательство стоит на позициях защиты национального духа. Родина, любовь, земля, история – эти понятия сегодня нуждаются в защитниках и вдохновенных певцах, куда-то разлетевшихся в поисках корма. А всё то, что недавно признавалось откровенно плохим – всевозможная «чернуха» да «порнуха» – неожиданно стало отличным бульварным чтивом, уже изрядно запудрив мозги целому поколению подрастающих людей. И в этой связи я могу заявить: наше издательство ставит своей целью перебороть эту болезненную тенденцию. Вот говорят, что стихи и серьёзная проза сегодня почти не покупаются. Чепуха. Продавать не умеют! – авторитетно заявлял генеральный. – Возьмите Достоевского, к примеру, «Преступление и наказание». Ведь это же прекрасный русский детектив. Главное, ребята, сердцем не стареть. Не унывать. Надеяться и верить.
Вот так он говорил. Как заведённый. Слова были горячие, а глаза – холодные, чтоб не сказать, ледяные.
Работники издательского дома поначалу терялись, когда слышали официальные речи своего патрона, громогласно говорившего о лирических планах издательства. Но вскорости работники смекнули: Бесцеля картину гонит; на издательских планах эти пламенные речи никак не отражались; издавалось только то, что покупалось. Доходы издательства росли, будто в сказке – не по дням, а по часам, и поэтому гендиректор всё чаще позволял себе командировки за рубеж. Иногда он выезжал развеяться, отдохнуть от повседневной суеты. А иногда – дела подталкивали в путь.
И вот одна такая командировка – заокеанская, сугубо деловая – намечена была на понедельник, день, как известно, тяжёлый, но господин Бесцеля демонстративно плевал на всякие приметы и условности.
– Секретуточка! – рявкнул он по громкой связи. – Что с билетом?
– Всё готово, Том Томыч, – пролепетала девица, называя время вылета.
– Good, – по-английски проворчал Бесцеля, рассматривая новенький ствол, пахнущий смазкой. – Хороша игрушка, хоть и не пушка!
Просторный кабинет Бесцели всегда был завален оружием, как старинным, начиная от первых допотопных мушкетов, так и современным, которое было ещё не обстрелянным в буквальном смысле слова. В этом уникальном кабинете даже шляпки гвоздей имели форму капсюля. Даже простые часы были тут не с кукушкой, а с пушкой – в миниатюре, конечно. Пушка тут каждый час отсчитывала-отстреливала, вышвыривая горяченькие гильзы из казённика, и тот, кто был впервые в кабинете, от страха иногда на пол бросался или под стол заползти норовил, всякий раз заставляя директора хохотать, растрясая пепел от сигары чуть ли не на голову тому, кто испугался. Кроме оружия были тут и другие оригинальные штучки. Так, например, над столом гендиректора, на самом видном месте, висели портреты Шерлока Холмса, Агаты Кристи. А в стороне – там и тут на стенах – пестрели произведения модернистов, которые легко можно было бы принять за творение сумасшедших: абстракция, кубизм, сюрреализм. Кроме того, на стенах было много иллюстраций к будущим книгам: хохотали какие-то рожи, похожие на привидения; скалились рыла фантастических зверей и доисторических саблезубых чудищ. В дальнем углу зияло нечто похожее на чёрный квадрат – словно бы какая-то чёрная дыра, ведущая в преисподнюю. А на журнальном столике странная какая-то зелёная штукенция медленно вращалась и временами вспыхивала, напоминая новенький огромный доллар, который прямо на глазах начинал золотиться, преображаясь в новую мировую валюту под названием ЗОЛЛАР. Были здесь и такие оригинальные штучки, о которых никто не знал – плотный занавес многое скрывал от посторонних глаз. За этим занавесом находилось как бы второе измерение – кабинет в кабинете. Самое главное, что было тут – четырехтомный словарь Владимира Даля. Каждый том высотою в два метра и шириною метра четыре. Каждый том стоял в углу – по четырём сторонам. И каждая обложка четырёхтомника была на самом деле не обложка – бронированная, тяжеловесная дверь, снабжённая секретными замками. Четыре двери словаря открывались – на четыре стороны света. Время от времени спускаясь в подвалы, господин Бесцеля выходил оттуда с набитыми карманами или с тяжёлым полным чёрным дипломатом. Обычно это происходило перед командировкой за океан – именно это и предстояло сегодня.
Натянув перчатки – как будто, чтоб не делать отпечатки – Бесцеля, покряхтывая, спустился в закрома великорусской живой словесности. Задача у него была простая. При помощи каких-то специальных инструментов он выкручивал животрепещущие русские слова, поговорки, пословицы и всякие другие русицизмы, тайком увозил за границу, а оттуда привозил чёрт знает что – англицизмы всякие, американизмы, которые вставлялись в зияющие дыры и прорехи. Так, например, вместо хорошего, крепкого слова «творческий» появилось словечко «креативный». Вместо «премии» – «бонус». Вместо «терпения» – «толерантность». Прекрасное русское слово «приятель», в котором звучит нечто приятное, заменилось каким-то идиотским словечком «бойфренд», в котором содержится «бой», а не дружба. Или взять самобытное слово «летучка»; люди быстренько слетелись, решали какие-то вопросы и разлетелись, потому что – «летучка». Нет, надо было это слово заменить на какой-то дурацкий «брифинг». Или взять вот это слово – «разделение». Звучит раскатисто и ясно. Нет, надо подменить заморской финтифлюшкой – «дифференциация». Но и это ещё полбеды. Потихоньку стали подменять целые предложения. Вот, скажем, «петрикор». Что за хреновина? А это, ежели по-русски, «запах земли после дождя».
Толстяк, откровенно сказать, и сам не очень понимал, на фига ему все это нужно делать. Только внутренний голос подсказывал:
«Так надо, парень! Надо! Только так мы сможем разрушить язык богов! Дело трудное, конечно, только ведь и гонорар – не кот наплакал! Ты главное – не суетись. Работай аккуратно, осторожно. Сейчас, пока тепло, «лето красное» можно поменять на «лето грязное». А поближе к декабрю «Деда Мороза» можно будет заменить на «Санта Клауса».
Этот внутренний голос Бесцелю не только удивлял, но и пугал – точно магнитная лента крутилась в башке. И ничего он поделать не мог с этим голосом – приходилось только покоряться и опять за непонятную работу приниматься. А работа, между прочим, тонкая, ювелирная. Толстый Том вспотеет на пять рядов, покуда с одним каким-нибудь словцом управится. Тут нужно действовать не абы как – надо филигранно, аккуратно завинтить холодное, бездушное словцо в живое и горячее тело словаря. И тут бывали такие казусы, что если кто не видел – не поверит. Иностранное словцо – как шуруп с плохой резьбой – не всегда входило в дырку и прореху словаря. А иногда случалось и другое: чистокровные русские слова, стоящие по соседству, начинали сопротивляться, драться, не желая принимать в свою компанию заморского наглого гостя. И тогда раздражённый Бесцеля – как простой мужик, дубовый плотник – брал молоток, миниатюрный, конечно, и заколачивал иностранное слово туда, куда хотел заколотить-загвоздить. И глаза господина Бесцели при этом излучали свет какой-то сатанинской радости.
– Вот такая вот маржа, – сказал он и отбросил никелированный молоточек.
Утомлённый тем, что сделано, директор покинул закрома великорусской словесности. Поднявшись наверх, он снял перчатки и самодовольно стал потирать грубые и сильные ладони, на которых имелись такие мозоли, какие остаются только у людей, профессионально владеющих оружием.
«Переодеться надобно! – спохватился господин Бесцеля, стоя напротив зеркала. – А то всё время в аэропорту глазеют, ротозеют, как на марсианина. Папуасы чёртовы, привыкли одеваться по старинке и всё никак не могут или не хотят в ногу с модой шагать…»
Одежда господина Бесцели отличалась удивительной оригинальностью. Пиджак Толстого Тома был похож на книжную обложку детектива или боевика: аляповато нарисованные револьверы словно бы торчали из карманов. Белую рубаху Толстого Тома вдоль и поперёк прострочили странные шрифты – то ли арабские, то ли английские. А на ботинках господина Бесцели болтались серебристые шнурки, похожие на обрывки бикфордовых шнуров, которые – как говорили очевидцы – иногда начинали гореть, искрить, словно бы грозя взорвать Толстого Тома.
До самолёта ещё было время, и генеральный директор вытащил из сейфа полулитровую бутылку-пушку, заряженную дорогим коньяком. Хрустальная рюмка, из которой он тяпнул, была изготовлена в виде гильзы стограммового калибра. Коньяк приятно душу опалил, и захотелось сделать что-нибудь такое, от чего полмира вздрогнет и попросит пощады. «Ядерную бомбочку взорвать бы! – размечтался господин Бесцеля, глядя на муляж боеголовки, кроваво краснеющей на полу под столом. – Сколько можно в игрушки играть?»
Вольготно развалившись в широком кресле, он задымил редкосортной кубинской сигарой – листья для этих сигар подвергаются особому способу «старения»; три года хранятся в дубовых бочках и потому имеют весьма оригинальный аромат. Изредка роняя пепел на бумагу, директор «давал автографы», как сам он любил говорить – размашисто подписывал какие-то казённые бумаги и ставил на них печать, похожую на копыто козла.