Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 56)

С утра пораньше Старик-Черновик доставал футляр, в котором находились очки с какими-то «неподкупными» стёклами; эти очки, по словам старика, небесная канцелярия выдавала за облаками.

– Ну, что, мой милый Граф? Снова ночью не спалось? Поди всю заготовку лунного листа перемарал?

– Нет, я лунный лист держу для особого случая.

– Молодец. Соображаешь. – Абра-Кадабрыч садился поближе к огню. – Ну, давай сюда своё шедевраньё. Это что? Опять про Златоустку? Забуксовал ты, парень. Ну-ну, посмотрим, что на этот раз.

Златоусточка моя, без тебя мне грустно.

В зорях, в песнях соловья – всюду Златоустка!

За горой, где речки гладь – это что ж такое? – Златоусточка опять не даёт покоя!

Я иду, бреду в туман – ширью, далью узкой.

То ли явь, то ли обман – эта Златоустка?

Дай мне, Господи, свечу в тишине поставить.

Златоустом быть хочу – Златоустку славить!

Эти строки сочинялись при свете луны или скромненькой керосиновой лампы. И вот теперь – при свете дня – Графу отчего-то становилось неловко за свою писанину. Рожденные в затворничестве, в сердечном откровении перед самим собой – эти строки должны были звучать совсем не так, как звучали они в исполнении Абра-Кадабрыча. В чёрном своём средневековом рыцарском плаще старик в эти минуты напоминал сурового и непреклонного судью в чёрной мантии защитника закона. И не стихи совсем читал он – приговор оглашал.

После «оглашения» на минуту воцарялась тишина.

Интересно то, что Граф, будучи хозяином и господином своего слуги, всякий раз робел и становился похожим на школьника, стоящего перед суровым учителем.

– Ну, как? – бормотал смущённый ученик. – Получилось?

Суровый судия, шевеля губами и бровями, внимательно читал очередной шедевр, затем тихонько подходил к печи, бросал писанину в огонь и говорил с каким-то садистским удовольствием:

– Ты гляди! Горит, что ли? Горит! Да славно так горит, аж сердце радует!

Лицо бедного Графа корчилось, как писанина в огне.

– Что? Неужели никуда не годится?

– Почему – «никуда»? В печку – милое дело. Чем лучше рукопись горит, тем жарче она была написана, тем больше в ней тепла для блага человечества. Правильно я говорю?

Ученик страдальчески вздохнул.

– Правильно. Погреемся.

Старик заметил его расстройство.

– А ты что? – притворно удивился. – Переживаешь?.. Терпите, Граф, терпите, ваше благородие. Для утешения могу только сказать: в средневековой Ирландии барды учились своему ремеслу по пять-семь лет. А в школах старофранцузских жонглёров – были такие – мастера поэзии розгами пороли молодых вагантов, странствующих певцов. Через заднее место вбивали тайны стихосложения, грамматики и всякие другие премудрости.

– Значит, мне ещё повезло! – Граф смотрел в огонь. – Всё нормально, пускай горит…

Взгляд учителя повеселел за стёклами неподкупных очков.

– Помню, с Гоголем работал. Откуда, говорю, у вас, Николай Василич, такой роскошный стиль? Откуда вы берёте всё это богатство языка? «Из дыма, – ответил Гоголь. – Пишу и сжигаю, что написал. И пишу снова». Представляешь? Прямо так и сказал. Бороду даю на отсечение. – Старик широко улыбнулся и подмигнул. – А вот ещё был случай в моей практике. Франц Кафка, был такой. Я с ним не работал, это мне рассказывал мой брат, тоже Черновик. Брат говорит, при жизни Кафка был почти никому не известен и завещал все свои рукописи сжечь, даже не читая их. Вот такой самокритичный. Или гордый. Не знаю.

– Ну и что? Сожгли?

– Нет, брат мой не исполнил последнюю волю покойного. Долго мучился он из-за этого. Да только зря. Он ведь ещё не знал тогда, что наступит время – вся Австрия будет ему в ноги кланяться. За что? Ну, как за что? За то, что не спалил. Кафка – это уже после Второй мировой – стал одним из самых знаменитых и влиятельных писателей.

«Тебе не мешало бы поучиться у брата! – в сердцах подумал Граф, глядя на пепел, оставшийся после творений. – Ладно! Пора одеваться…»

Каждый день он себе выкраивал час или два для променада – прогулки совершались при любой погоде, хоть снег, хоть ливень, хоть град с камнями с неба станет сыпаться – поблажки не было. Граф ощущал почти физическую, страстную потребность побыть под солнцем, под луной или под звёздами. В нём была сильна таинственная тяга к мирозданью – тяга людей неординарных, умеющих побыть наедине с Создателем. Потом – после прогулки – был скромный ужин, и опять он садился за книги или за рукопись, судьба которой чаще всего была плачевна поутру, когда бумага, исписанная вдохновенным мелким почерком, проверялась на «жаркость».

Так проходили у них оригинальные уроки мастерства, во время которых смирялась гордыня, тщеславие и многие другие дурные страсти, бушующие в сердце молодого гения.

И вот пришла пора, когда старик почувствовал: прощание, увы, не за горами, а вот за той горой, которая так хорошо из окошка видна.

Это была последняя обитель, в которой слуга и хозяин бок о бок прожили остаток лета и всю зиму. Великая вершина мастерства и раньше-то никогда не представлялась маленькой, но теперь, вблизи, она давила, угнетала своим величием. По утрам над вершиной восходило розовое солнце – точно поднималось изнутри, из самого горнила. А по ночам было видно, как над вершиной стелется узорный Млечный Путь и кто-то словно бы ходит-бродит по этому пути, зажигает месяц над землёй, путеводные звёзды.

И опять была весна. Оттаяла земля. Отзвенели реки ледозвонами, выпуская на волю водяных и русалок. Под натиском тёплого ветра запели-зашумели зеленохвойники – корабельные сосны, кедрачи, лапами хватающие облака. Свечеобразные берёзы вспыхнули изумрудным пламенем. На пригорках и на берегах – повсюду оживился перезимовавший травостой, сквозь который уже настырно полезло новое племя травы и цветов: мать-и-мачехи, кукушкины слёзки, жарки и Марьины коренья. Граф, гуляя по вешним лугам и полянам, искал царские кудри и нигде почему-то не мог отыскать…

Работа у них двигалась, в общем-то, по привычному кругу: чтение книг, писанина, проверка огнём и опять и опять бумагомарание.

И вдруг что-то заклинило в этой обыденной круговерти. Это случилось тихою и нежной предвечерней порой, когда природа за окном примолкла, задрёмывая. В это время Старик-Черновик снова стал проверять сочинение Графа.

– Что за чертовщина! Не горит! – с удивлением сказал он, глядя на бумагу, лежащую в печурке.

– Да ну? Не может быть! – сдерживая радость, откликнулся Граф. – А может, керосинчику плеснуть?

Плеснули керосину. И всё равно – ни-ни. Сосновые поленья в печи затрещали, искрясь и дымя, а бумага, лежавшая сверху, только сильней затрепетала мятыми боками, похожими на голубиные.

– Ум заходит за маразм, – изумлённо пошутил Абра-Кадабрыч. – Неужели приехали?

– Куда?

– Туда, куда стремились. – Он поднялся. – А где кочерыжка?

– Какая кочерыжка? Капустная? Так мы ж её скормили лунному зайцу.

– Кочерга. Где кочерга?

– Да вот она, за печкой.

Взяв «кочерыжку», Старик-Черновик осторожно вытащил бумагу из огня. Подержал в ладонях, чему-то улыбаясь, и неожиданно подбросил к потолку. Бумажный белый ком вдруг обернулся белоснежным голубем и, громко хлопая крыльями, вылетел в раскрытую дверь, за которой голубел предвечерний тёплый небосвод, и ослепительно сверкал на закатном солнце ярко-серебристый широкий хвост реки, резвящейся на перекате.

– Ну, всё, – удручённо подытожил старик. – Исполнилось. Граф прикусил невольную и самодовольную улыбку.

– А почему такая грусть-печаль?

Чернолик помолчал, глядя в сторону Вершины.

– Значит, завтра, – со вздохом сказал, – завтра утречком пойдёшь.

– Как это – «пойдёшь»? А ты?

– Так я же говорил… Нельзя… Такой закон. Да и потом… – Старик покашлял в тёмный кулак. – Здоровье ни к черту уже! – Он помолчал, покусывая кончик бороды. – Дальше ты один пойдёшь. Всё, что я знал и умел, я тебе рассказал, показал. А всему остальному тебя научит Мастер Мирозданья.

– А что это за мастер?

– А разве я не говорил? Скоро познакомишься. – Оруженосец как-то беспокойно стал смотреть по сторонам; засуетился, что было совсем уж не в его характере. – Давай, сынок, однако, собираться. Чтобы чего не забыть.

– А что мне собираться? – Граф с удивлением наблюдал за слугой. – Мне собраться – только подпоясаться. Будто не знаешь.

– Да как не знать? – Старик за печку заглянул. – У меня тут было кое-что. Приберегал.

На дощатом столе появилась бутылка дорогого красного французского вина.

– Ох, ты! – воскликнул Граф, присматриваясь. – Бургундская жемчужина Романея-Конти?

– Когти, когти… – Абра-Кадабрыч словно бы из воздуха или из-за печки достал два хрустальных бокала. – Отметим это дело. Уже привыкнув к этим бесконечным фокусам, Граф, тем не менее, мимоходом заглянул за печку и ничего необычного не обнаружил – пыль на стенах, сухие пучки зверобоя, чабреца и другие какие-то чайные травы, собранные в краснопогожий денёк после того, как высохнут лунные россыпи рос…

Прикрывая глаза, Граф с видом знатока понюхал букет вина, незримо зацветающий над бокалом.

– Ком сэ дэлисьё, – пробормотал. – Как вкусно. Мерси, только я всё же не буду.

– Правильно. – Брови старика насупились. – У тебя завтра будет нелёгкий денёк. А я маленько тяпну. За тебя. У меня теперь в душе такая радость…

Дождик прослезился перед закатом – стекло заблестело, будто краплёное золотом. И захмелевший Старик-Черновик прослезился, обнимая ученика.