Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 58)

Блистательно отлаженный секретный аппарат, годами успешно боровшийся с преступным миром, подрывающим основы Отечества – эту живую машину, с большим трудом построенную и хорошо отлаженную, новые хозяева жизни с удивительной легкостью раскрутили по винтикам и разбросали, как это могут делать только малые дети. Впрочем, детской шалостью тут даже не попахивало. В этих «шалостях» была взрослая воля и страшная логика. Так, например, знамена упрятали в подвалы и одновременно с этим из темноты подвалов, из архивов на божий свет вдруг стали выниматься многочисленные документы, как по мановению волшебной палочки утратившие гриф «секретно» и «совершенно секретно». Драгоценные тайны страны – в буквальном смысле слова драгоценные – в том числе и военные тайны через день да каждый день играючи стали появляться на страницах газет.

«Так поступать могут только изменники Родины!» – уже не первый раз подумывал генерал Надмирский, от безысходности готовый дойти до ручки – до ручки сейфа, где лежит наградное оружие.

И однажды генерал всё-таки дошёл.

Дело было осенью, когда он застрелился, но застрелился «не весь, не целиком», такую дурацкую шуточку Руслан Радомирыч придумал позднее.

Утро в тот день выдалось мрачное, тусклое. Солнце в небесах не разглядеть – раздавленным клопом краснело за облаками и тучами. Обнаглевший ветер наседал с такою неуёмной силой – жестяные крыши кое-где норовил сорвать с огромных зданий; в садах и парках ломал деревья, прохожих сдувал с тротуаров и даже машины с дорог сволакивал. Очень странное утречко было. Потому и запомнилось.

«Крутое начальство» в тот раноутренний час вызвало Надмирского на ковёр. Начальство это – с некоторым облегчением заметил боевой генерал – и само прекрасно понимало всю абсурдность того, что предстояло совершить, но ничего поделать не могло; плетью обуха не перешибёшь.

– Всё! – Как топором отрубило начальство. – Закрывается «Контора Никанора»!

– А что взамен? – бледнея, спросил Надмирский. Большое начальство пожало погонами в золоте.

– Вы что, не слышали доклад министра? У нас теперь будет некое вооруженное формирование… Кха-кха…

– Да, да… – Генерал зубами скрипнул. – Осталось ещё погасить Вечный огонь у могилы Неизвестному солдату, а ещё…

– Молчать! – Большое начальство – большой своей лапой – шарахнуло по старому зелёному сукну большого стола. – Я не намерен это с вами обсуждать! Понятно?.. Слушайте приказ и выполняйте! Господин генерал… – Последние слова были сказаны тоном лёгкой издёвки, потому что вчера ещё все офицеры и генералы были товарищами, а теперь – господа.

Резко развернувшись, точно желая каблуками дырку прокрутить в полу и от стыда сквозь землю провалиться, Надмирский ушёл от «крутого начальства», но военной выправки хватило ненадолго. За ближайшим углом коридора Руслан Радомирыч весь как-то вдруг обмяк и сделался похожим на старика в мундире.

Остановился, широко раскрытым ртом жадно хватая воздух, как это делает большая рыбина, ураганом брошенная в береговую грязь. По-старчески шаркая офицерской обувкой по мягким коврам коридора, Надмирский кое-как добрался до своей двери. Адъютант, никогда ещё не видевший генерала в таком состоянии, до того растерялся, что даже не встал из-за стола, только рот разинул, перестав дышать.

А Надмирский – как лунатик по краю скользкой крыши – вошёл в кабинет, постоял, с трудом соображая, что ему тут надо, что он тут забыл? Затем он добрался до сейфа. Дрожащим ключом долго тыкал вокруг да около замочного отверстия. Открыл, наконец-то. И опять на минуту задумался, не понимая, зачем открыл.

Облизнув пересохшие губы, Руслан Радомирыч вознамерился вынуть продолговатую склянку с двумя-тремя облатками от сердца и вдруг увидел чёрный, тугой глазок ствола, пристально смотрящего из полумглы просторного сейфа. Этот ствол – обшарпанный, старый «Макарыч» был именным оружием генерала – дорогим и памятным оружием. Неторопливо проверив обойму, генерал допустил какое-то неверное движение и послушный «Макарыч» моментально выплюнул патрон – под ногами брякнуло. «Вот! – Облизнув пересохшие губы, генерал широко распяленными зрачками посмотрел на свинцовую градину. – Самая лучшая таблетка от сердца!»

Молодой розовощёкий адъютант услышал звяканье патрона – хотя он не знал, что это патрон – и почему-то встревожился. Осторожно подойдя к двери, адъютант увидел генерала с оружием возле виска и до того перепугался, что не придумал ничего другого, кроме как схватить какую-то бронзовую статуэтку и шарахнуть Надмирского по голове.

Через полчаса адъютант сам готов был застрелиться от своего кошмарного поступка – так ему было стыдно.

– Простите, ради бога, но я же спасал, – бормотал страшно сконфуженный и потный адъютант. – Приказать я вам не мог, кто я такой…

– А кто ты такой, чтобы бить по башке своего непосредственного начальника? – Надмирский потирал больное темечко. – И с чего ты решил, что меня надо срочно спасать? От кого? От чего?

– Я думал, что вы… – Адъютант покосился на дверь. – Как в том кабинете… вчера…

Руслан Радомирыч повернулся к нему. Открыл портсигар.

– В каком кабинете? И что там вчера?

– А там вчера полковник застрелился. Этот, как его… Портсигар задрожал – чуть не выпал.

– И я бы застрелился, будь полковником, – мрачно сказал Надмирский, закурив. – Но я боевой генерал! Понимаешь ли ты это, господин офицер? – последние слова генерал сказал, стараясь подражать тону своего большого начальства, которое недавно так с ним говорило.

Взъерошенный, испуганный адъютант помялся у порога и спросил, опуская глаза:

– Разрешите идти?

Надмирский, тяжко выдыхая дымную струю, приказал:

– Давай сюда ящики, папки пустые, шпагат! И больше не смей сюда заходить без моего разрешения!

Оставшись один, генерал достал початую бутылку коньяка и подумал, что надо бы адъютанту налить в знак благодарности, но делать этого Надмирский не хотел; пускай у адъютанта будет чувство, что он понапрасну спасал генерала, боевой генерал не такой, чтоб стреляться.

Коньяк достал до сердца и генерал заплакал. И слёзы генерала – как сырые пули – стучали по серым толстым папкам с грифом «секретно» и «совершенно секретно». Он извлёк из сейфа таблетку сухого спирта и развёл костерок прямо посредине кабинета – на жестяном щите, который вытащил из-за шкафа.

Не забывая о мерах предосторожности, Надмирский жёг бумаги постепенно, – чтобы меньше дыму в кабинете, где было открыто окно.

Он довольно долго сидел возле огня – будто в тайге у костра на рыбалке, которую любил. Огонь потихоньку сушил его слёзы и в то же время душу «сушил». Взгляд генерала становился жёстким, непримиримым. И что-то холодное, недоброе, мстительное зарождалось в глубине его сознания, в глубине истерзанного сердца.

«Что происходит с нашей безопасностью? – думал Надмирский. – Вчера застрелился полковник, позавчера капитан из окошка выпал «просто по случайности». Кто-то добровольно, а кто-то добровольно-принудительно – самые ценные кадры уходят в отставку. А свято место пусто не бывает. Черти лезут на эти святые места. Черти! Вот кто завтра будет заниматься нашей безопасностью!»

Спалив какое-то бумаги, предназначенные к первоочередному уничтожению, генерал Надмирский словно угорел возле своего «таёжного костра». Нажал на кнопку – вызвал адъютанта. Молодой офицерик вошёл и замер. Облака из табачного дыма – и не только табачного – вяло перекатывались по кабинету, подплывали к открытой форточке. Генерал Надмирский, непривычно потускнев глазами, сидел, смотрел куда-то в угол и остервенело смолил папиросу.

– Так поступать могут только изменники Родины, – приглушённым басом зарокотал Надмирский, ладонью трогая ушибленную голову. – Лично я с этим смириться не могу.

– Я тоже, – с готовностью подхватил адъютант, стоящий по стойке «смирно». – Я думаю, товарищ генерал…

– Отставить! – с неожиданной резкостью перебил Надмирский. – Мне совершенно не интересно, что ты думаешь.

Адъютант обалдело уставился на генерала, который никогда ещё не разговаривал таким «железным» тоном. Видно, сильно обиделся за то, что получил по голове. Широко раскрытыми глазами вылупляясь на генерала, делающего какие-то странные жесты, адъютант неожиданно улыбнулся – он понял так, что кабинет прослушивается.

– Я думаю, надо смириться, – вдруг сказал адъютант, но уже совершенно другим, изменившимся голосом.

– Да, да, – громко согласился генерал, подмигивая. – Плетью обуха не перешибёшь. Кажется, так в народе говорят? Ну, помогай, чего торчишь столбом…

– Есть помогать! – в тон ему ответил адъютант, открывая дверцу книжного шкафа. – Это берём?

– А как же! – Генерал покосился на тома и томики из собрания русских классиков. – Без этого нельзя…

Большие часы в кабинете приглушенно пробили несколько раз – никто не посмотрел на них и не посчитал количество ударов.

– Грибоедов когда-то сказал: «Счастливые часов не наблюдают!» – вздыхая, вспомнил генерал. – А как насчёт других? Несчастных…

Глядя на маятник, болтающий блестящим «сапогом», адъютант спросил:

– А может, мы их тоже прихватим?

– А ты как думал! Берём, конечно! Ты почитай, какая там гравировка имеется. На маятнике.

– Так он же мается всё время – как прочитаешь?

– Ну, тогда поверь на слово: часы эти мне подарены, знаешь, кем? – И Надмирский назвал имя очень даже высокого дарителя.