Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 55)

Через минуту-другую на пороге показался Оруженосец – золотой карабин за спиною блеснул.

– Не спится? – спросил, покашливая.

– Да так что-то. Раздумался.

Чернолик помолчал, смущённо перетаптываясь по тонкому крахмалу – снова снегу натрусило.

– Дело, конечно, ваше, графское, – робко начал он, глядя на звёзды, – дело молодое и понятное.

– Ты о чём? Продолжай.

– Я же читаю твою писанину. По долгу службы. Кха-кха. Да ты сам прекрасно понимаешь, о чём я сейчас…

– Ну, допустим, – не сразу согласился Граф. – И что дальше? Оруженосец помолчал, теперь уже глядя на чёрную стену тайги, обступившей избушку.

– Если ты не выбросишь из головы всю эту лирическую дурь – ничего у тебя не получится! Понял? – Старик-Черновик надавил на басы. – Есть в русском исключение: уж замуж невтерпёж. Это – про девок. А про таких оболтусов, как ты, есть кое-что другое: не хочу учиться, хочу жениться.

Негромко посмеиваясь, Граф обнял слугу.

– Да не хочу я жениться! С чего ты взял?

Отстранившись от хозяина, слуга внимательно, пристально и недоверчиво посмотрел на него.

– Ну, извини, – пробормотал, – показалось, поблазнилось…

– Всё нормально! Перекуём мечи на калачи! – твёрдо заверил Граф. – Завтра можешь взять любое яблоко и оно – будет как золотое. А почему? Да потому что… – Хозяин опять обнял старика. – Могу тебе сказать без ложной скромности: с твоею помощью и с божьей помощью я научился думать золотую думку!

– Неужели? – Оруженосец чуть не выронил оружие. – И до чего же ты додумался? Позволь спросить.

– Так ты ж мне глобус подарил… – Граф двумя руками изобразил громадный шар. – Вот я и додумался до того, что Земля – это огромное яблоко. А всё то, что есть на Земле, и то, что есть в Земле – все её сокровища движимые и недвижимые – это мысли нашего Творца. Мысли, написанные на яблоке, величиною в шар земной.

И после этого Граф уже как будто научился думать по-новому. Думать светло, просторно, нежно. Думать о высоком, вечном. О том, что могло бы осчастливить не только его одного – всё человечество.

И тогда произошло нечто неожиданное.

– А ну-ка, открой этот глобус! – однажды утром сказал Азбуковед Азбуковедыч. – Посмотрим…

– А как ты его откроешь? – удивился Граф. – Разве он открывается?

Под руками Оруженосца – после небольших усилий – две половинки глобуса открылись. А там, внутри – батюшки святы! – там цветы и радуга, там смех и голубь мира…

Граф был немало изумлён и обрадован. А Старик-Черновик – вместо того, чтобы радоваться – вдруг чернильную слезу пустил по щеке, по своей дремучей бороде.

– Нет, я, конечно, рад, я очень даже рад, – прошептал он, промокашкой вытирая чернильную слезу. – Только радость моя опечалена сознанием скорой, неминуемой разлуки. Муму непостижимо, Граф, как быстро… Ты даже сам не заметишь, как быстро закончится время твоё – время подавать надежды. И наступит время – рукопись подать. И, может быть, завтра тебе, милый Граф, нужно будет уходить к Вершине. И уходить уже придётся одному. Таков закон, подписанный Творцом, Поднебесным Учителем.

Глава десятая. Последняя обитель

Хорошо ли, плохо ли, но время подавать надежды ещё не кончилось, и потому Старик-Черновик продолжал сопровождать своего ученика. В горах, куда забрались краснопогожим летом, была пещера – почти незаметная, пока вплотную не подойдёшь. Полукруглый вход в пещеру зарос такой толстой паутиной – можно было бы запросто рыбацкие сети плести. Старик-Черновик перочинным ножом кое-как разрезал паутину и пошёл по узкому, гулкому жерлу. В пещере было сухо и темно, только сверху откуда-то изредка срывались капли. При помощи своих «кошачьих глаз» отлично ориентируясь впотьмах, Абра-Кадабрыч добрался до тайника.

– Ну, слава тебе, господи! – перекрестясь, пробормотал. – Всё в целости, в сохранности!

Старинный золотой сосуд находился там же, где его оставили много-много лет тому назад. Это была искусно сделанная чаша, на которой чётко проступал рельеф с изображением раскрытой книги, гусиного пера, чернильницы и ещё каких-то странных, тайных знаков, понятных только людям избранным, посвящённым. Покряхтывая, слуга припёр старинную золотую чашу в избушку и, засучив рукава, стал священнодействовать.

– И что же это будет? – поинтересовался Граф.

– Алхимики, алфизики и всякие другие мудрецы мне говорили, что из этого… Ну, не будем вперёд забегать! Скоро сам узнаешь! Давай-ка, сходи за родниковою водой. Там, под берёзкой, видел? Сейчас мы эту чащу наполним до краёв и областей. Хэ-хэ. А что потом… Потом она весь день должна стоять так, чтобы в неё попадали прямые солнечные лучи. Понимаешь? Тут кривые лучи не годятся! – Абра-Кадабрыч сделал вид, будто он через колено выпрямляет солнечный свет, падающий между кривыми ветками кедров и сосен. – Шутки шутками, но дело-то серьёзное, Иван Великоросыч.

Подождав, когда солнце укатится в горы, старик Азбуковедыч взял золотую крышку – плотно закрыл старинный сосуд и попросил, чтобы Граф помог ему эту тяжесть в тёмное место убрать.

– Ну, и что всё это значит? – поинтересовался Граф, без особого энтузиазма принимая участие в этом сомнительном «колдовстве». – Зачем всё это?

И старик ошарашил его сообщением: в золотом сосуде золотая вода зарождается. И нужно будет воду золотую пить. Нужно будет ею умываться. Нужно будет три раза в день руки в эту воду погружать по локти. Простодушный слуга говорил, говорил и договорился до того, что после такого колдовства в былые времена даже самая ленивая хозяйка, даже фурия становилась работящей и умелой.

– Я тебе не дамочка! – взбунтовался Граф. – Ты за кого меня держишь? За бабу?

– Я тебя ни за кого даже не трогаю! – Абра-Кадабрыч демонстративно руки спрятал за спину. – А то, что касаемо женщины, бабы, как вы изволили выразиться. Кха-кха. Прошу меня простить за дерзость, но… Давайте вспомним, какого рода «жизнь», «душа», «поэзия» и всё такое прочее? Всё это – женского рода. Не так ли?

Крыть было нечем, и Графу оставалось только в сердцах махнуть рукой, глядя в сторону сосуда с золотой водой.

– Всё это – фигня на постном масле.

– Ну, что за словечко такое? Что за фольклор?

– Ладно, ни «фигня», а «бытовая магия», если ты хочешь услышать более научное определение.

– Нет, не только бытовая магия, – возразил Старик-Черновик, проявляя удивительную осведомлённость. – Сегодня наукой доказано, что насыщенная ионами золотая вода обладает сильным целебным действием, приводит в порядок сосуды и сердце. Она излечивает…

– Ну, хватит дурью маяться. Я на кузнице работал. Здоров, как бык.

– И точно такой же упрямый, смею заверить. – Слуга склонился в покорной позе. – Прошу не прогневаться, но мы-то ведь имеем не целебную цель. Или ты позабыл, куда мы нацелились? При помощи этой воды золотой и при помощи слов золотых, которыми надо уста полоскать ежедневно и еженощно. Видишь, сколько тут книг приготовлено? И книги-то всё – не простые. И водичка тоже, глянь, какая…

Послушав старика-колдуна, разволновавшийся Граф стал кругами ходить возле древней посудины с золотою водой.

– Не знаю, не знаю, – пробормотал он, останавливаясь. – Сомнительно что-то…

– Это потому, что ты первые сто лет живёшь на свете. А я уже видел, как впотьмах загорались золотые уста! И тебе уже немного ждать остаётся. – Старик восхищённо глядел на него. – Перемены, скажу я тебе, Граф, просто поразительные.

Восхищённо глядя на ученика, Азбуковед Азбуковедыч вспоминал «Метаморфозы» древнеримского Овидия, в пятнадцати книгах повествующие о всяких превращениях, произошедших со времён сотворения мира, согласно греческой и римской мифологиям. Он говорил, что с Иваном произошли такие же метаморфозы. Старик любил гиперболу, чего греха таить, любил иногда высокопарно, кудряво сказануть. Однако же, и правда была в его словах.

Лицо Ивана Простована, «симпатичное хрюкальце» – как он сам когда-то выражался – теперь было отмечено тонкими чертами благородства и интеллекта. Голова за это время у него разлобастилась – блестящие залысины появились. Широкий лоб – ещё недавно отличающийся «целиной» – и вдоль и поперёк был перепахан морщинами, не по годам глубокими. Седой ковыль на голове начал прорастать то здесь, то там. Брови как однажды сошлись у переносицы, так уже и не хотели расходиться. Желваки всё чаще проступали, говоря о глубинной, упорной работе беспокойного духа. Ржаные колоски когда-то жиденьких усов заколосились так, что Иван смотрелся не хуже лихого гусара или боевого казака. Но главное – он пообтесался не только внешне. Разительные перемены произошли в его душе и в сердце, в мечтах и в помыслах, и в чувствах. Граф по имени Оман теперь мог бы смело претендовать на титул настоящего Графа. Это был культурный, воспитанный человек, прочитавший уйму умных книг. Правда, пока он ещё не мог похвалиться успехами на поприще русской словесности; он исписал чертовы горы бумаги в самых добросовестных, но бесполезных пока что попытках «приручения русского слова», как выражался Старик-Черновик, который оказался удивительно мудрым учителем и в то же время преданным слугой.

Куда бы их судьба ни заносила – будь это поезд, пароход или самолёт, постоялый двор или избушка в глухой тайге, – везде и всегда слуга умудрялся раздобыть своему господину приличную пищу, добротный стол и табурет, бумагу, ручку, книгу для ума и книжечку для сердца. И это не могло не дать своих плодов. Иван Простован изучил массу человеческих типов, характеров. Он познакомился и очень близко к сердцу принял многие обычаи и нравы соседних и дальних краёв и областей великой матушки России. На слуху его, на памяти его были всевозможные легенды, сказки и предания жителей Волги и Урала, Вологды, Сибири и Дальнего Востока. Диалекты, фольклор, бесчисленные русские пословицы и поговорки сделались неотъемлемой частью его речи – прочно вошли в обиход. И стихи, и поэмы у него получались – очень яркие, жаркие. Такие жаркие, что жарче некуда. А жаркость эта, между прочим, проверялась удивительно просто – тут никакой ошибки не могло быть.