Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 54)
– Это яблоко надо будет срочно освятить.
– В церкви? А если далеко?
– Можно дома. Возле иконки. Свеча, молитва, ну и всё такое прочее. А что? Почему ты спросил?
– Так. На всякий случай.
– Ладно. Я веничек там замочил. А тут – гляди – бельишко твоё чистое. – Старик постоял на пороге предбанника. – А может, спинку потереть?
– Чего? – Граф усмехнулся. – Иди, спинку стула потри. На столе прибери.
– Будет сделано! – с полупоклоном сказал слуга, в душе удивляясь тому, как здорово этот Граф по имени Оман иногда выдаёт себя за настоящего Графа, у которого и голос приобретает сытые какие-то, барственные нотки, и капризы появляются, обиды на слугу; это, правда, бывает редко, но, как говорится, лиха беда начальник.
Думая об этом, Абра-Кадабрыч, вздыхая и ворча, заскрипел башмаками по стылому снегу, подсеребрённому светом разгоравшегося месяца.
Оставшись один, предвкушая праздник омовения, Граф несуетно разделся и хотел войти в туман-дурман, пропахший колдовскими травами, которые слуга добавил в тазик с водой, а потом этой водой плеснул на каменку. Но в самое последнее мгновение Граф неожиданно развернулся – и отчаянно выступил на мороз. Босые ноги не сразу поняли, где они есть. Да и тело тоже не сразу догадалось. Ещё не растеряв «нательное» тепло, Граф отважно опустился на колени и раза три-четыре прошептал «Отче наш». Колени стали деревенеть. Он медленно поднялся. На душе полегчало после молитвы. Граф, несмело улыбаясь, ещё немного постоял под вечерними звёздами, густо обсыпавшими стылые небеса.
Поёжился, начиная ощущать иголки стужи – под кожу проникали там и тут. И вот уже возникло жгучее желание поскорее улизнуть под крышу. Но Граф не позволил себе сделать это. Он сам себя как будто истязал за то, что написал глупенький и вздорный рассказ на яблоке. И на душе становилось как-то благостно, тепло, как это ни странно. В душе было тепло, а тело покрылось «гусиной кожей». И волосы везде, где только были, сделались жёсткими, похожими на хвою. И пятки уже припекало так, будто стоял не на морозе – на раскалённой сковородяке. И всё же он терпел. И даже улыбался – наперекор себе.
И только потом, когда стало совсем невтерпёж, он с великим наслаждением и первобытной жутью, хватающей за сердце, кинулся в туманный банный омут, пахнущий распаренным берёзовым листом, речными окатышами, разморёнными в каменке, сухими пузатыми бревнами, из которых жестокий жар там и тут повыдавил смолу, как золотых жуков.
Ой, какая эта была минута, как хорошо тут было, как расчудесно. И невольно к сердцу подкатило чувство блаженной благодарности: на колени шваркнуться хотелось, поклониться тому стародавнему славянскому пращуру, который однажды так славно, так гениально придумал и где-то срубил-смастерил первую баню, скромную внешне, но по внутренней сути своей такую великую, такую роскошную русскую баню – храм чистоты и краснощёкого здоровья.
Деревянным ковшом заядлый парильщик азартно зачерпнул из тазика отвар густой травы, которую старик готовил по своим загадочным рецептам. Зачерпнул и не приметил, что отвар-то сегодня другой – простые травы кто-то подменил на травы колдовские. Вода зашипела на каменке – будто зашептала приворот – и пар стал подниматься такой чумной, хмелящий, от которого и голову недолго потерять.
– Во, старик даёт стране угля! – воскликнул парильщик. – Даже оконца не видно в тумане!
– Манит, манит! – откликнулось эхо где-то в горячем углу. Эхо было словно живое – это он отметил подсознательно, вскользь. Забравшись на полок – под самый потолок – Граф терпеливо сидел среди густых пьянящих облаков. И вдруг… То ли кожей, то ли сердцем и душой – парень ощутил, что он здесь не один. И ощутил он это – как ни странно – без паники, без страха. Даже напротив – с потаённым чувством долгожданной радости.
– Да ну! – громко сказал он и обернулся. – А кто здесь может быть?
– Быть! Быть! – откликнулось эхо в тумане и вдруг добавило: – Чему быть, того не миновать!
Парень вздрогнул. Дышать перестал.
– Не понял. Кто здесь? – прошептал он, и в тот же миг догадался: – А-а! Это нимфа? Нимфа, ты?
– Фаты, фаты! – подхватило эхо из тумана и опять от себя добавило: – А можно и так – без свадебного платья, без фаты. Всё это условности, не правда ли?
– Конечно, – согласился Граф, вдыхая пьяный пар и похохатывая. – Нам не нужен фатальный исход. Знаешь, как говорит мой Абра-Кадабрыч? Фатальный исход – когда дело кончается фатой и подвенечным платьем…
– Я рада, что мы понимаем друг друга. – Выходя из тумана, нимфа зачерпнула деревянным ковшом колдовского отвару и плеснула на каменку. – Обойдёмся без фатального конца.
В голове у парня зашумело ещё сильнее. Он обнял обнажённую нимфу, прижал к себе. Дрожащими руками потрогал твёрдые груди.
– Что это? Райские яблоки?
– Яблоки, яблоки. Сейчас мы будем мысли писать на этих яблоках. – Нимфа усмехнулась. – Какие у нас мысли? Признавайся!
Душа его наполнилась восторгом и огнём.
– Царевну Златоустку хочу найти! Ты на неё похожа. Только чуть-чуть.
– Ах, ты, наглец! – Нимфа шлёпнула его ниже спины. – А я для тебя не гожусь? Ну, так знай же тогда! С твоею царевной Воррагам давненько уже тешится. Ха-ха. Что? Не веришь? Подкидыш несчастный! Да она ему уже родила дитёнка. Воронёнка.
– Как это можно родить воронёнка? Что ты болтаешь, бестия?
– Я правду говорю. Ты не подумал, почему Воррагам тебя постоянно преследует? Потому, что Златоустка всё никак тебя забыть не может. Он тебя хочет изничтожить, Ваня. И он добьётся своего, так и знай. А если мы будем с тобою вдвоем…
Он хотел что-то сказать, но вдруг услышал в гулкой, горячей тишине, как страшно громко, звонко треснул камень в сердцевине каменки. Треснул так – точно выстрелил. Всем телом содрогнувшись от этого резкого звука, заядлый парильщик почувствовал сильное головокружение, а вслед за этим услышал девичий смех в предбаннике и приглушённое карканье Воррагама; в баню, кажется, пришли гости из того фривольного рассказа, который по глупости был написан на яблоке.
И тогда этот горе-писака выкинул такой невероятный фортель, что просто жуть… Он вспомнил рассказ Толстого, вспомнил, как там отец Сергий со страстями боролся…
Не сразу отыскав набухшую дверь, он – с гудящей головою, с дикими глазами – выскочил из бани и стал искать топор, только он хотел себе не палец отрубить, как это сделал отец Сергий, нет, он кое-что посерьёзней хотел отрубить – от соблазна избавиться.
И тут перед ним – как из-под земли – возник Оруженосец.
– Ты что это, парень?
Граф не сразу, но всё же опомнился.
– Так… – пробормотал он, бросая топор. – Дровец хотел подкинуть…
Слуга поднял топор и, посмотрев на голого хозяина, задумчиво сказал:
– Хорошее полено.
Граф умылся, двумя горстями черпая холодный снег. Плечами передёрнул, глядя по сторонам. Керосиновая лампа жёлтым цветком трепетала на банном окне; морозный воздух белесоватыми облаками вкатывался через открытые двери в предбанник.
– А кто? Что тут было? Кто-то стрелял? Или мне показалось?
– Воррагам тут был, однако, – мрачно сказал Оруженосец. – Пришлось пальнуть. Пошли, а то простынешь.
Несколько минут он просидел в предбаннике, дышал полной грудью, как дышит человек, поднявшийся с большой глубины.
– Воррагам? – прошептал. – Откуда? Зачем?
– А чёрт его знает. Он с какой-то голой девкой прилетал. Тебя, видать, хотел маленько позабавить.
– Позабавил. – Граф потёр виски. – Точно керосином из лампы напоили.
– Не пробовал, не знаю, – проворчал слуга, подавая одежду. – Ну, оболокайся, да пошли.
– Покайся? А в чём это я должен каяться?
– Оболокайся, говорю. Пошли в избушку. Ты как? Идти-то можешь? – Слуга посмотрел на молоденький месяц, разгорающийся над рекой. – Вот Воррагам, картавый чёрт, испортил нам субботний благостный денёк.
Пошатываясь, Граф Оман побрёл под звёзды, неотступно смотрящие из чёрных глазниц небосвода. Постоял, ощущая оглушительный сердцебой под рёбрами и одновременно ощущая, как под ним вращается Матушка-Земля. Сделав несколько шагов, он поскользнулся на тропинке в снегу, но не упал. Слуга удержаться помог. Ухватившись рукой за какую-то холодную колючую ветку, бедняга постоял, глубоко и с удовольствием дыша. Тихо было в округе. Искры вылетели из трубы избушки. Вода на реке пошумливала.
Смешно было думать о том, что бессонница – штука заразная. И всё-таки время от времени болезненно думалось. Да и как не подумать, когда опять не спалось.
Из головы не выходила печальная история, рассказанная Нимфой. Хотя Иван и понимал, что это всего лишь – Нимфа по имени Эхо. А что такое эхо? Собака лает – ветер носит, вот что это, грубо говоря. Да, он понимал, что это наговоры, сплетни и вымыслы. Только он прекрасно понимал и другое. Смутные слухи и пересуды, какие приходилось ему слышать то там, то сям во время своих скитаний – это был дым, который не бывает без огня. Злословия и недомолвки постепенно складывались в одну картину. Невесёлую картину, в центре которой была Златоустка, золотаюшка с каким-то воронёнком, стоящим по правую руку, и с Воррагамом, стоящим по левую руку.
Осторожно поднявшись, Граф оделся в темноте и вышел.
Весна всё никак не могла установиться в горах; морозец лужи сковал ледком; иголочки инея сверкали на ветвях. Река туманом раскосматилась под мутным светом месяца. Холодно, звериными какими-то зрачками звёзды мерцали над вершинами тайги.