Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 38)
«Не ожидал, признаться, – размышлял старик. – Талантливый парень. Кузнец, во всяком случае, прекрасный. Златокузнец. А вот какой из него, прости, господи, Златоуст? Он даже не знает, кто такой Пегас – то ли колхозный мерин, то ли колхозный сторож. А воспитание какое? Это тебе не Лермонтов, который с детства владел французским и немецким также свободно, как русским. Да к тому же Лермонтов прямо на дому изучал историю, математику, географию, словесность. А как этот шельмец играл на скрыпке, на роялях! А скоко он читал! А как рисовал акварелью… Да что говорить! Этот Мишка, егоза и непоседа, замордовал меня причудами своими. Там сразу было видно – гений, к бабке не ходи. А сколько спал он? Вечно свет палил ночами… – Старик полюбовался новеньким дуэльным пистолетом и начал сам себе возражать: – А Лермонтов? Разве он смог бы вот такие штуки отковать? Да ни за что! Да ни в жись! Да и вообще, работнички небесной канцелярии, канцлеры эти, они ведь не сами приставили меня к Ивану Простовану. Это – Божий промысел! Тут не поспоришь!»
Азбуковедыч посмотрел на небо. Снежно-сизая луна в полную силу уже над землей разлунявилась – над вершинами призрачных гор, над полями. И чем дольше Старик-Черновик глядел на округлившуюся луну, тем уверенней думал, что это – бумажный ком, крепко скомканный и далеко отброшенный рукой Творца. А ещё он думал, что вот этот алмазами окованный ковш Большой Медведицы похож на большую чернильницу, стоящую на рабочем столе, с которого свисает бахрома облаков. Звезда, серебряно сверкнувшая впотьмах, – это перо, стремительно перечеркнувшее бумагу. Да, так оно и есть! Не спит за облаками наш Создатель, сочиняет что-то, строчит своё бессмертное послание – всем народам, на все времена. Чёрные листы черновиков – чернее ночи – валяются кругом: на столе, на подоконнике, на полу. Работа идёт вдохновенно, божественно, не то, что у смертных людей…
Старик насторожился. Какая-то лёгкая тень под луной промелькнула через поляну, где стоял Пегас. «Что такое? Летучая мышь? Нет, пожалуй. Тень большая».
Затаившись за деревом, он осторожно снял с предохранителя золотое перо-карабин и перешёл на цыпочках к другому дереву. Постоял с минуту – дальше двинулся. На краю поляны, где он остановился, послышалась какая-то возня, до слуха долетели голоса, один из которых был похож на хрипастое карканье ворона.
Уродливые тени под луной корячились – то разрастаясь до страшных размеров, то уменьшаясь до карликов, до тараканов.
– Воррагам! Смотри! Старик не спит…
– А когда он спал? Хрен бородатый.
– А ну, как стрельнет?
– Если ты не будешь вякать, всё будет путём…
Тени помолчали, скрываясь за деревьями. А потом опять:
– Да на черта нам этот жеребец? Ты сам подумай! Что мы, как эти, как цыганва.
– Приказы не обсуждают.
– Я не обсуждаю. Я предлагаю. Скажем, так и так, мол, не нашли… В дремучем лесе.
– Царь-Бабушка тебя в объятиях задушит за такие сказки. Или не знаешь? Бери овёс, пошли! Будем ловить савраску-пегаску.
Послушав голоса, старик Азбуковедыч, пригибаясь и даже по-пластунски проползая между кустами, подобрался к поляне возле реки и чуть не вскрикнул от неожиданности – какая-то птаха, ночевавшая в траве, вдруг взлетела перед глазами. Обильная роса, взорванная крыльями, брызганула в лицо… Пушинка закружилась в воздухе, плавно оседая на шапку белопенного борщевика, задрожавшего вместе с другою травой, потревоженной крыльями птицы, быстро улетевшей куда-то.
«Фу, ты, язви тебя! – Оруженосец вытер щёки, бороду. – Чуть было не выстрелил в дурёху!»
Сделав ещё несколько шагов на цыпочках, он затаился – дальше двигаться опасно. Да и не нужно дальше – «кошачьи» глаза Черновика при смутном свете луны, барахтавшейся за облаками, хорошо разглядели разбойников. Один из них был невысокий, сутулый, похожий на тощего рогатого черта. А вторая фигура напоминала большого ворона – размером с человека. Через минуту эти фигуры двинулись прямо на стрелка, но потом, словно что-то почуяв, – неожиданно вильнули в сторону.
Уже прицелившись, Оруженосец с сожалением опустил золотое перо, понимая, что даже с «кошачьим» зорким глазом можно промахнуться; при мутном лунном свете пуля может зацепить Пегаса.
«И что теперь делать? Слева зайти? Или справа?»
Пока он размышлял, откуда лучше выстрелить, крылатый конь сам о себе позаботился. Чуткими ноздрями уловив приближение чужаков, Пегас настороженно всхрапнул, давая понять, что к нему не стоит приближаться. Но чужаки не поняли, приблизились. И тогда Пегас, легко расправив крылья, приподнялся над поляной и, неожиданно развернувшись, шарахнул копытом, – подкова серебром сверкнула в темноте.
– Вот скотина! – Рогатый заскулил в кустах и заругался непечатными словами. – Он мне… да я ему…
В ответ раздался приглушённый хохоток, похожий на воронье карканье.
– Что? Рога обломал? Ничего, отрастут.
Усмехаясь, Оруженосец постоял за деревьями, опустил оружие. «Эх вы, оболтусы. Откуда же вам знать, что Пегаса можно поймать только лишь при помощи золотой уздечки, которая у меня за пазухой…»
Однако оболтусы не унимались – и так и эдак подкрадывались к Пегасу. Под луной сверкало тонкое лассо – петля посвистывала, будто пичуга, затем шипела, словно змея, когда эти оболтусы-ковбои подтаскивали пустую верёвку к себе.
«Ну, что мне с ними делать? Пристрелить? – рассердился Оруженосец. – Так неохота грех на душу брать!»
В небесах на востоке понемногу светало, и Старик-Черновик неожиданно понял, как нужно действовать. Он потихоньку вернулся к костру, уже почти погасшему. (Ивашка мирно спал). Жёлто-сизые угли ещё помигивали, играя искрами. Бросив туда щепотку травы – только не простой, а колдовской, – старик, опускаясь на колени, стал нашептывать:
– Петух! Русский дух! Выходи, золотой! Потряси бородой!
В последний раз к такому заклинанию – вызыванию духа огня – Оруженосец прибегал так давно, что у него не скоро получилось то, что задумал. И всё же – слава Богу! – получилось. Вскоре из дымящего костра выскочил весёлый огнедышащий кочет, озорно сверкающий угольными глазками, тихо звенящий золотыми шпорами. Растрясая пух и огневые перья, петух заскочил на камень, лежащий возле костра и, коромыслом выгибая шею, громогласно затрубил, да так, что эхо звонкими огромными колёсами покатилось по горам и долам. И где-то там – в ближних сёлах и деревнях – мигом всполошились и другие петухи, здорово умеющие прославлять зарю и прогонять нечистую силу с земли.
И опять была дорога впереди, опять была тревога на душе, и в то же время – был восторг и восхищение от огромных и живописных просторов. Старик-Черновик широко шагал навстречу ветру, занимавшемуся в полях, – хлеба и травы гнулись в поясных поклонах. Подкидыш торопился, шагая следом и удивляясь: старик живёт на свете не первые сто лет, но такой энергичный, что за ним не всякий молодой угонится.
– А далеко нам идти, Азбуковедыч? Оруженосец показал куда-то вдаль.
– Вершину видишь? Нам туда.
Никакой вершины парень нигде не видел, кругом была равнина – шаром покати.
Горизонты впереди – обворожительно чисты и необъятны. И только степной серебристый ковыль кое-где волнуется седыми волнами, плещется под ветром, с пригорка на пригорок перетекает, поблёскивая в солнечных лучах и неожиданно вспыхивая подобием казацкой сабли, потерянной здесь в кровопролитном бою, отзвеневшем несколько веков назад. А временами тот ковыль широко, легко и шелковисто шуршит и шуршит, белой пеной шумит – сухой прибой среди степной безбрежности, где кораблями темнеют вдали деревянные тёмные избы, овины. И облака над дорогой, и птицы – благословение путнику. И этот спокойный, равномерный шум разнотравья, цветов и стрекоз, и шмелей, и приглушённый голос вековых деревьев, стоящих по колено в золоте спеющей ржи и пшеницы, – всё это на русских дорогах так хорошо умеет навевать дорогую для сердца дорожную думу, полную печали, надежды и любви.
Глава пятая. Веливерма
Вершина время от времени возникала на горизонте, как призрак, дрожащий в воздухе, и пропадала в туманах и облаках. И называлась та вершина как-то мудрёно, будто не по-русски – Веливерма. «Великая вершина мастерства» – вот что это значит, рассказывал старик. Это нечто вроде Парнаса, вроде Олимпа, только в русском, так сказать, исполнении.
Рано утром она зацветала грандиозным цветком, прорастала во мгле мироздания, а ввечеру этот цветок нежно увядал, лепестки над равниной беззвучно ронял. А на следующий день эту вершину снова невозможно разглядеть за облаками. И непонятно было, как туда добраться. Накатанных дорог нигде не видно, лишь изредка встречались оборванные тропки, уходящие в дебри.
Царапая затылок, Подкидыш удивлялся:
– А как пройти? Тут – болотина. Там – пропасть.
– К этой вершине только на Пегасе можно прилететь, – сказал Оруженосец. – А Пегас вон там, в конюшне, которая находится у подножья. Спервоначала нужно там потрудиться.
– Чего? – Ивашка оторопел. – Мы так не договаривались.
– Мы вообще никак не договаривались, – напомнил старик. – Ты сам дорогу выбирал.
– В дерьме колупаться? Конские яблоки с грушами катать на тележке? Такую забаву я мог бы в деревне найти.
– Зато коней крылатых там не найдёшь. Да и вообще… Ты как хотел? Взлетел, пришпорил, и давай звёзды с неба хватать? Нет, дорогой, так не бывает. Даже Геракл на конюшне батрачил. На Авгиевых конюшнях. Слышал о таких? Царь был – Авгий. У него конюшни тридцать лет не чистились.