Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 39)

– Да какой же это царь? Засра… – Подкидыш залепил ядрёное словцо. – Ну, и что там дальше?

– На Авгиевых конюшнях Геракл шестой свой подвиг совершил. Тридцать лет не чистились конюшни, а этот парняга за день порядок навёл. Взял, плотиной реку перегородил и направил её воды на Авгиевы конюшни.

Подкидыш был слегка разочарован – ждал чего-то большего.

– Разве это подвиг? Твой Геракла смухлевал. Короче так! – решительно сказал Ивашка. – Ты не царь, я не Геракл. Я колупаться в навозе не буду. Я иду вершину покорять. А ты можешь остаться. Отдохни пока.

Выйдя рано утром при солнечной погоде и ласковом щебете птиц, покоритель вдруг напоролся на крупнокалиберный снежный заряд. Студёный ветер вперемежку со снегом давили с такою силой – точно стена стояла на пути. Кепку с головы чуть не срывало – вместе с волосами. Башмаки соскальзывали на мокром снегу, на сверкающем льду. Шагу нельзя было сделать вперёд – не пускала пурга. Так ярилась ведьма, распустившая седые космы, – плюнуть хотелось, когда бы ни знал, что плевать против ветра негоже. Подкидыш понимал – это испытание, которое человеку даётся по силам, и если у тебя кишка тонка – отойди в сторонку, отдохни, расслабься и найди причину для самооправдания…

Вот как раз такие люди, решившие расслабиться, и повстречались ему где-то на третьей или четвёртой спирали; кремнистый путь к Вершине уходил кругами, по спирали, словно бы завинчиваясь в облака. Ивашка увидел реку и лужайку на краю Серебряной Спирали, где было заветерье. Облака возле реки стояли, словно кусты белопенной черёмухи. Сквозь облака светило крохотное солнышко – это был костёр. Подойдя поближе, он услышал музыку, дребезжащую в транзисторе. Аппетитно потянуло духом шашлычка. Пустая поллитровка блеснула под кустом. Ощущая неприязнь к этим туристам, покоритель задержался на каменном взлобке. Посмотрел и послушал, как два раскрасневшихся молодца, ухватив друг дружку за грудки, самозабвенно спорят, кто из них талантливей, кто гениальней. И при этом спорщики руками так размахивали, что вот-вот и начнётся мелкопоместное Бородино или Мамаево побоище.

Впереди распогодилось. Лазурь широкими платками укрыла плечи великой вершины.

Двигаясь дальше, покоритель увидел пёструю и шумную толпу. Увидел коновязь, возле которой стоял и дремал табун замордованных крылатых лошадей из литературного колхоза. Тут проходил очередной какой-то праздник. Собрались таланты и гении краевого и областного масштаба – не протолпишься. Народ был незнакомый. И вдруг на возвышении – как на пьедестале – Ивашка заприметил блестящие квадратные очки на загорелой упитанной физиономии. А кроме того – полоска пластыря белела на ухе толстомордого.

«Ба! – Парень чуть не крикнул. – Ардолион, который бреет уши! А кто это рядышком? Катрина, как её? Не помню… Василискина? Ты глянь! Как новогодняя ёлка, украшенная серебром и золотом, брильянтами да изумрудами. И всё это, как я теперь понимаю, заработано непосильным трудом. Вот и здесь они трудятся, жемчужные зёрна в колхозном навозе старательно ищут. Молодцы!.. Как хорошо, Антигер Солодубыч стоит на трибуне. Как памятник. Интересно, о чём это он говорит? О том, что надо читать «Муму», «Каштанку, «Горе от Дюма»… Может, подойти к ним? А зачем? У них своя дорога, у меня своя. И дороги эти вряд ли где-нибудь пересекутся…»

«Ардолион, который бреет уши», закончил зажигательную речь. Толпа взорвалась аплодисментами. Директриса кого-то стала награждать значками и орденами «За отвагу и талант», «За достижения в битве за литературный урожай», «За героизм во время посевной светлого и доброго, и вечного зерна». А неподалёку в стороне особо рьяные колхозники уже костерок запалили, расстелили скатерть-самобранку на земле и успели хряпнуть по рюмашке. Присмотревшись, Простован удивился: в костре догорали обломки обоюдоострых деревянных мечей, обломки деревянного копья и целые сугробы серых рукописей. В металлическом рыцарском шлеме – будто в ведре – ядрами белела очищенная картошка. Вкусно пахло жареным и пареным. Подкидыш покрутился неподалёку, слюну проглотил. Интересно то, что постороннего никто не замечал или нарочно в упор не видел. А он, между тем, был бы не прочь немного подкрепиться перед дальней дорогой, да и погреться не помешало бы – продрог. Но все кругом были озабочены сами собой и дорогими гостями – представителями Стольного Града.

Покидая место разгоравшегося праздника, он услышал девичий визг в кустах неподалёку, а через минуту оттуда выскочила растрёпанная деваха, одной рукой поправила надорванный цветной подол, а второй погрозила кому-то.

– Старый козёл! – закричала она. – Уши сначала побрей!

– Нимфа! – застонали в кустах. – Иди, почитаем «Каштанку»!

– Ты дождёшься, – пригрозила нимфа, – я все каштаны тебе оборву.

Колхозный замордованный пегас у коновязи неожиданно вскинул давно уже нечесаную буйную башку, и задорно заржал.

Упорно шагая дальше, покоритель поднимался всё выше и выше, кое-где карабкаясь почти по вертикальным скалам. И снова, и снова в грудь ему били хлопья внезапного снега – даже солнца не видно; яичный какой-то желток, размазанный по небесам. Дышать становилось труднее. Снежный заряд – с переменным успехом – продолжал свинцом лупить навстречу, заставляя отворачиваться и поневоле смотреть назад, втайне завидуя тем, кто остался внизу – пить вино и водочку, плясать возле костров и забавляться по кустам с колхозными богинями и нимфами.

Затем над головою посветлело – солнце открылось, колодцы бездонной лазури, которая как будто потекла на землю – далёкая долина заискрилась, река в долине вспыхнула огненной артерией. Понимая, что рано радоваться, Подкидыш не мог не улыбаться, глядя в небеса. Крепко стискивая зубы, он шагал, исполненный предчувствия победы, и никто не смог бы его остановить даже на сверкающем гибельном краю, там, где отступали самые рисковые ребята. И уже не смущали его кресты, поминальные камни или другие какие-то печальные отметины в память о талантах или гениях, как убитых, так и самоубиенных на литературном поприще. Великая Вершина Мастерства – не везде, но в некоторых местах – была похожа на великий памятник. Здесь нашли свой последний приют не только новички, отчаявшиеся доказать свою гениальность. Здесь упокоились даже маститые, всем миром признанные. Взять хотя бы Хемингуэя. Нобелевский лауреат. Казалось бы – живи и радуйся, на яхте своей рассекай по морям-океанам, а он что сделал…

Обнажая голову, Ивашка остановился возле чёрно-багрового памятного камня, где были высечены слова: «2 июля 1961 года в своём доме в Кетчуме, через несколько дней после выписки из психиатрической клиники, Хемингуэй застрелился из своего любимого ружья, не оставив предсмертной записки».

Продолжая свой путь, покоритель даже кепку не успел водрузить на голову – увидел ещё один камень с горючей надписью:

«14 апреля 1930 года в 10:15 утра Маяковский покончил с собой, выстрелив в сердце из пистолета».

«Горлопан, казалось бы, – недоумевал Ивашка, – железный человек, а вот поди ж ты…»

Размышляя о классиках, которые покончили с собой, он содрогнулся – чуть не натолкнулся на современника, пытавшегося сделать тоже самое, только попытка оказалась неудачной.

«То ли порох отсырел в пороховницах, то ли что-то ещё… – Ивашка замер, охваченный ужасом. – А может, страховка не выдержала?»

Голова бедолаги лежала в красно-сургучной лужице, запёкшейся на валуне; одна рука была неестественно вывернута в локте и ноги застыли в нелепом каком-то разбросе между голых камней.

– Живой? – Подкидыш наклонился над головой, словно заржавленной от крови. – Слышишь, нет?

Бледный парень лет двадцати пяти молчал, тусклыми глазами глядя на Вершину – теперь уже навек недостижимую; если даже он останется в живых, будет калекой. «Перелом поясных позвонков!» – с ужасом понял Простован, когда увидел брюки парня, промокшие в паху; при таких переломах возникает непроизвольное мочеиспускание и даже хуже того…

За спиною, будто мыши, зашуршали мелкие каменья. Подошёл какой-то человек, похожий на скалолаза в красно-оранжевой куртке.

– Надо спасателей вызывать, – сказал он, доставая портативную рацию. – Только ни черта не ловит в этом диапазоне. Я отойду вон туда и попробую…

Помигивая зелёным глазком, рация только шуршала как банка с пауками – и никакого толку. И вдруг эта «шуршащая банка» разразилась электрическим треском и громом, кашлем и неожиданно весёлым матом – кто-то кого-то за что-то крыл.

– Кончай трепаться! – рявкнул скалолаз. – Помощь нужна!

Спасатели пообещали быть «с минуты на минуту», но прошла уже вечность…

Над Вершиной светило закатное, словно кровью налитое солнце, но небо ещё не утратило пронзительность бездонной синевы, хотя в понизовье – в распадках и между горами – вечереющий воздух уже наполнялся пепельной трухой. И высокогорная остуда – острая, со змеиным жальцем – проворно выползала из камней, жалила скудную травку, цветок, чудом пробившийся из гранитной трещины. Кривым осколком светло-сизой льдины в небесах проступали очертания месяца. Тихо было. Тревожно. Только пчела или муха неподалёку зудели. Но откуда тут пчела, откуда муха в таком студёном воздухе? А потом оказалось – вертушка летит, то пропадая, то выныривая из-за гор.