Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 37)

– Ну, вот! – Абра-Кадабрыч приободрился, поправляя на плече золотой карабин. – Я не Сусанин, но я с усами! Как видишь, выбрались!

– Слава тебе, господи, – пробормотал Подкидыш. – А я струхнул маленько…

– Да что ты, Иван Великоросыч. Ты это брось. Со мной не пропадёшь. Я не в таких передрягах бывал. Знаешь про барона Мюнхаузена? Нет? Как-нибудь расскажу, как мы с ним… – Задирая голову, старик запнулся и, чтобы не упасть, за рукав Простована схватился. – Ох, прошу прощения, Иван Великоросыч! Заболтался!

Удивлённый подобным обращением, уже не впервые услышанным, парень усмехнулся:

– Ты с чего это вдруг навеличивать стал?

– Ну, а как же? Я – слуга, а ты мой господин. Субординация.

– Ты эти штучки брось!

– Ну, а как же? Тебе-то, может, дико, непривычно. А я уже не первые сто лет живу на свете, верой и правдой служу господам, которые как только выйдут в классики, так сразу же нос до небес задирают, Старика-Черновика знать не знают.

– Я не такой, – отшутился Подкидыш. – Я памятник тебе поставлю!

– Вниз головой?

Они засмеялись. После тревожной ночи, проведённой среди непролазного болотного месива, хорошо вдруг стало – и тому и другому.

Дальше двинулись по чернолесью, такому густому, что порой на ветках едва не оставались лохмотья одежды. Потом взобрались на перевал, продутый, промытый голубоглазыми весёлыми ветрами. Среди голых камней Азбуковедыч умудрился раздобыть огонь и подстрелил какую-то крупную птицу, ощипал и приготовил кушанье. Сварганил так, что пальчики оближешь до локтей, как сам он пошутил.

Постепенно привыкая к положению «господин и хозяин», Подкидыш с аппетитом справил незатейливую трапезу, на верхосытку похлебал чайку на травах, отдающих духом винца.

– Пустое брюхо к наукам глухо, – напомнил старик. – Теперь пошли на берег, не будем время терять.

На берегу Азбуковед Азбуковедыч стал рассказывать о том, что круговращение Земли нигде так не заметно, как на берегах могучих рек. И если ты живёшь на белом свете не первые сто лет – тебе, как никому другому, это бросается в глаза. Неумолимо вращаясь с запада на восток – против часовой стрелки – Земля, год за годом, меняет русло реки. Огромная масса воды, поддаваясь круговращению, наседает, наваливается на правый берег – вот почему он всегда высокий, обрывистый, порою даже грозноопасный. И всё-таки большинство всевозможных человеческих селений обосновалось на возвышенном правобережье – это относится к рекам северного полушария. А что касается России – она знаменита своими суровыми зимами, поэтому реки здесь обладают более крепким характером. Ледоходы-ледозвоны каждую весну острыми зубами вгрызаются в чернозёмы, кусают и выкусывают камни, лежащие в основании берегов, и образуются громадные обрывы, с которых – на протяжении веков – постепенно скатываются деревни, сёла, монастыри и даже города.

– У нас такое было, – вспомнил Подкидыш. – Я в ту пору в тайге пропадал, избушка стояла на берегу. Весною вода как шуранула, так избушку мою в реку обрушила…

– Страсти Господни! – Старик перекрестился и продолжал: – Эти страсти в первую очередь относятся к рекам Северного полушария. Это видно вдоль Матушки-Волги, это наблюдается на Северной Двине, на Оби, на Лене, на Енисее. И примерно то же самое ты сможешь когда-нибудь наблюдать в районе Ганга, Миссисипи или Евфрата. А в Южном полушарии, там как раз наоборот – река убегает от правого берега. Впервые на это обратил внимание Паллас, который с большим интересом наблюдал за Волгой, за великими сибирскими реками. Но только русский академик Бэр – очень русская фамилия, не правда ли? – только этот учёный смог найти объяснение, почему так происходит на земле. И теперь этот закон называется законом Бэра. Тебе понятно?

– Как дважды два, – Подкидыш усмехнулся.

– Ничего, какие твои годы! – И старик опять пустился в рассуждения о великой матушке-земле, о том, что у неё имеется душа, которая всегда горит желанием высказать себя, а для этого ей необходимы певцы, художники.

Земля горит желанием высказать себя – будь это юг или север, пустыня или дивные сады. По весне земля горит живым огнём подснежников, весёлыми жарками, горицветами. Стебельками саксаула о любви своей говорит пустыня. Синими друзами льда пламенеет Арктика. А придёт пора, приспеет лето красное – южная земля охмелеет ароматами райского сада. А пространство Арктики зацветёт перелётными стаями – розовые, белые и чёрные, красно-жёлтые и сизовато-дымчатые птицы бессчётными цветами, яркими букетами расцветают на Крайнем Севере… А когда подступят осенины – печальные прохладные деньки, всё кругом сыро, промозгло и никакому огню гореть неохота – в эту пору земля полыхнет золотым листарём красно-жёлтой берёзовой рощи; в лесах запламенеют калины и рябины… А зимой при луне что творится, когда всё горит серебром – бенгальскими огнями серебренится! Какие пожары гуляют по горам и заснеженным долам! И морозы горят, аж трещат, словно хворост на белом огне. И лицо человека горит. И душа пламенеет, томится огнём вдохновения… Из века в век так было и так будет: земля, горящая желанием высказать себя, непременно выскажется языком поэта или художника. Земля родит певца, способного достойно воспеть её великую красу, но это воспевание, увы, никогда ещё не было и никогда не будет безмятежным, безоблачным. И если дан кому-то божий дар сочинять картины или песни – человеку этому можно не столько завидовать, сколько сочувствовать. Творческий огонь души и сердца – это, как правило, огонь самосожжения.

Земной скиталец и небесный долгожитель, как называл себя Старик-Черновик, сколько дум он передумал на эту тему, в разное время бывая в разных местах – на родине того или иного самобытного таланта или гения. Такие думы и такие чувства обжигали сердце старика на крутобоком, крутояром берегу реки Оки, откуда однажды великая васильковая даль так широко и глубоко распахнулась глазам и сердцу русского Есенина. Такие думы и такие ощущения старик испытывал на родине Байрона в Дувре, в небольшом портовом городке Великобритании, в живописном графстве. Такие думы и такие ощущения Старик-Черновик переживал в испанской Андалусии, на родине Гарсиа Лорки. Примеров было много, всех не перечесть. Земля горит желанием высказать себя и потому Земля опять подарит миру человека, наделённого душою певчей птицы, человека, в мыслях и мечтах способного летать среди созвездий, крыльями касаться солнечной короны.

Воцарилась ночь, хозяин спал, а старый слуга-оруженосец всё это время добросовестно оберегал господина, костерок сухою веткой подживлял и ходил, ходил кругами, держа наизготовку золотое перо величиной с карабин. Доходя до ближайшего дерева, Оруженосец резко поворачивался, и тогда золотое оружие нестерпимо сверкало – яркий лунный заяц прыгал, пробегал по берегу; прижимая длинные уши, лунный заяц прятался в кустах и там сидел, подрагивая лунной шерстью.

Старик-Черновик видел зайца краем глаза, бормотал:

– И ты – весь белый, и я – Белинский, мы с тобою братья, так что не боись, не трону.

Лунный заяц, понимая старика, согласно кивал головой – длинные уши плескались по плечам, по траве.

Двигаясь дальше, старик останавливался на пригорке. Смотрел по сторонам. Прислушивался. Кругом было тихо. Временами даже слышно, как роса роняла многоточия на туманные страницы разнотравья и цветов. И слышно, как вдали на плёсах русалка протяжно что-то пела под луной, а где-то вдалеке ей пытался подпевать угрюмый волк, но вскоре и это утихло; время позднее; перепёлка в полях за рекой давно уже пропела:

«Спать пора! Спать пора!». И вот, наконец-то, в природе воцарился покой. На что уж ветер был неугомонный – и тот успокоился где-то в деревьях; видно, угнездился в огромное дупло или нашёл косматое «вихорево гнездо». Ветер будет там спать до зари, чтобы проснуться в виде вихря и полететь над родною землёй, неутомимо вращая ветряные мельницы, напрягая паруса на озёрах и морях, раздувая в пух и прах большие одуванчики пушистых облаков, растущих вдали, на сонных полях и горах. Ну, а пока что – тихо. Благодать. И, постепенно доверяя этой вселенской умиротворённой тишине, Оруженосец позволил себе расслабиться. Опустив золотое оружие, Старик-Черновик остановился около дерева, под луной серебряно мерцающего сонными чешуйками листвы и уронившего тень под обрыв. О чём-то вздыхая, Оруженосец прилёг на травку, стал задумчиво смотреть на мирозданье с тёмными обрывками далёких туч, с таинственным бессмертным блеском созвездий, какие были в головах до нашего прихода в этот мир и останутся ещё – охота верить – на миллионы, миллиарды лет.

Когда-то он любил такие ночи – бессонные, безбрежные, томящие вселенской загадкой. Когда-то он – точно также, как Джером Клавка Джером – мог сказать: «Меня возмущает, что драгоценные часы нашей жизни, эти чудесные мгновения, которые уже никогда не вернутся, бесцельно тратятся на скотский сон». Однако время шло, и год за годом Азбуковедыч стал раздражаться такими ночами, таящими в себе яд великой бессонницы, доводящей до исступления и умопомраченья. Но, слава Богу, всё обошлось. Он сумел найти противоядие – ушёл в работу, ушёл в раздумья, и вскоре стал совершенно равнодушен к своей неизменной подруге – бессоннице. Он притерпелся к этому необыкновенному недугу. Да и то сказать, пора уж притерпеться, ведь он уже не спит, наверное, сто тысяч лет – такое ощущение. Коротая бессонную ночь, Азбуковедыч открыл какой-то новый чемоданчик, стал рассматривать свежую работу кузнеца – дуэльные пистолеты.