Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 125)
– Ты милость к падшим призывал, а я их всех решил… Так, может, зря? Как думаешь?
Русский гений промолчал, только нахмурился – тень пробежала по лицу.
Серые тучи заклубились над крышами новоиспечённых небоскрёбов. Солнце, жёлтыми коврами устилавшее улицы, потихоньку стало сворачивать ковры – голубоватая тень, разрастаясь, накрывала город. В косматых небесах – как зверь в берлоге – заворочался гром, и через минуту-другую тёплый дождь посыпался, только дождь какой-то необыкновенный…
«Что это?! – Железнодорожник с ужасом глядел под ноги – лужа краснела прямо на глазах. – Кровавый дождь? Знамение?» Он остановился, поражённый – кровь начинала пузыриться на асфальте и ручейками утекать туда, где находилась водосточная решётка. Отказываясь верить собственным глазам, железнодорожник посмотрел на небеса. Потом дрожащую ладонь подставил под дождевое просо… Да нет, нормальный дождь, обыкновенный, только на земле он почему-то превращался в кровяные лужи…
И тут за спиною кто-то сказал:
– Марганцовку рассыпал, старый болван.
Ах, вот оно что; эти красные лужи находились перед аптекой, откуда пять минут назад вышел какой-то «старый болван» и, направляясь домой, по рассеянности порошок марганцовки рассеял.
Этот «старый болван» был одет в парусиновые серые штаны с выпирающими коленями, в тёмную помятую рубаху; на голове, укрывая лысину от дождика, набекрень сидела соломенная шляпа желтовато-грязненького цвета; в одной руке – потрепанный, видавший виды медицинский чемоданчик; в другой – деревянная самодельная тросточка. На носу очки с разнокалиберными стёклами – одно стекло заметно толще другого – из-за чего и глаза казались разными: левый глаз был маленький, будто лукаво прищуренный, а правый большой, точно испуганный.
Что-то знакомое было во всём этом облике. Железнодорожник улыбнулся.
– Профессор? Неужели? Психофилософский?
– Честь имею! – Приподнимая мокрую солому над головой и прищуривая разнокалиберные глаза, профессор смущённо спросил: – А вы, простите, что-то не припомню…
– Иван Великогрозыч! – Железнодорожник потыкал пальцем в небо. – Слышали, какая великая гроза тут грохотала?
– Так это ваши, стало быть, проказы? – Пошутил профессор и добавил: – А я давно почуял, что будет дождь. У меня с утра чесались уши. Это к дождю. Есть такая примета.
– Профессор! Вы меня удивляете! – Иван Великогрозыч засмеялся, двумя руками как бы сбивая пыль с ушей. – У вас уже много научных работ, а вы рассуждаете как, простите, бабка-повитуха.
Психофилософский снова прищурил разнокалиберные глаза, глядя на небо.
– Бабка-повитуха, говорите? А между тем, всё просто. Давление падает, барабанные перепонки давят на уши, вот они и чешутся.
– Гениально! Насчёт бабки-повитухи я беру свои слова обратно. Извините.
– Бывает. – Профессор подслеповато посмотрел на Ивана Великогрозыча. – Если бы не ваше оригинальное отчество – ни за что не признал бы, ей-богу. Вот эта встреча.
– Это не встреча. Это прощание.
– Всё каламбурите?
– Да нет, серьёзно. – Железнодорожник, посмотрев на часы, речитативом пропел: – Присядем, друзья, перед дальней дорогой, пусть легким покажется путь.
Они отошли от аптеки, сели на лавку под клёнами – на газетку, которую профессор достал из медицинского чемоданчика и постелил поверх сырой доски.
– Как вы? Где вы? Что вы? – стал расспрашивать Клим Нефёдыч.
– У меня всё отлично! – Собеседник, явно бравируя, взял под козырёк фуражки с железнодорожною эмблемой. – Я теперь ямщик. Поезда гоняю по земному шару.
– Да вы что? – Профессор недоверчиво посмотрел на эмблему. – Переквалифицировались?
– Ну, да. Заставила житуха. А вы?
– Да так, с серединки на половинку.
– Не скромничайте! У вас, читал в газетах, клиника своя. Широко развернулись. Приятно.
Глаза профессора под стёклами очков окутала печаль.
– Было дело. Только теперь меня сузили. Знаете присказку эту: русский человек широк, не мешало бы сузить.
– Достоевский не о русском человеке говорил – о человеке вообще, – уточнил машинист, глядя на сиротскую одежду профессора, специалиста редкой хватки и смекалки. – У вас, я помню, были такие перспективы, какие многим вашим коллегам даже не снились! А чем вы теперь занимаетесь?
Профессор посмотрел на старый медицинский чемоданчик.
– Практикую помаленьку. Зарабатываю на хлеб, на марганцовку. – Он глазами показал на красную лужу, образовавшуюся после просыпанной марганцовки. – У меня тут старушка одна, пациентка, целыми днями дома сидит, обезножила. Дети ей аквариум купили. Старушка смотрит – вместо телевизора. Оно куда полезней для здоровья. Ну, а марганцовку я ей посоветовал для очистки аквариума.
– Со старушкой всё понятно. А вот что же с вами, Клим Нефёдыч? Почему на вас так ополчились? Из-за чего?
– Железожлобин! – Профессор стукнул тросточкой по грязному асфальту под ногами. – Железожлобин! Чума двадцать первого века. Вы разве не помните «Остров блаженных»?
– Ну, как же, как же! Разве такое забудешь?
В засекреченную клинику – на «Остров блаженных» – Златоуст попал несколько лет назад, когда только-только спустился с небес, где получил высочайшее образование. Беспечною походкой небожителя – по Млечному пути, по облакам – он возвратился на родную землю и обнаружил там такую «весёлую эпоху перемен», как будто оказался на чужбине в тесном окружении врагов. И вот тогда-то бравые ребята из секретной клиники взяли небесного посланника под белые рученьки и определили на «Остров блаженных». Именно там Златоуст впервые услышал эту странную фамилию – Психофилософский. Правда, пообщаться им не пришлось – пленник благополучно сбежал из клиники. А вскоре – как ни странно – и сам профессор сбежал оттуда, ну, то бишь, уволился. Клинику профессору пришлось оставить по той простой причине, что задачи хозяев клиники оказались совершенно иными, чем профессор представлял себе в начале, когда возглавил клинику. «Остров блаженных» оказался засекреченной кошмарной лабораторией. Эксперименты, производящиеся там, – глубинное проникновение в мозг, давление на психику и всё такое прочее – по циничности своей напоминали фашистские концлагеря, где ставились опыты над человеком. Из подобных секретных мест люди просто так не увольняются – их, как правило, «увольняют», инсценируя несчастный случай или самоубийство. Но профессор Психофилософский оказался счастливчиком – избежал этой печальной участи, потому что согласился работать с властями, но уже не в стенах секретной клиники, где его тошнило от дурных экспериментов. Клим Нефёдыч – не без лукавства – сказал своим начальникам: «Поверьте, я и рад бы тут работать, но здоровье не позволяет!» Ему поверили, но взяли подписку о неразглашении и сказали, что отныне каждый шаг его будет «на контроле». Вот так он стал работать, занимаясь чистою наукой. И всё бы ничего, только профессор неожиданно открыл чуму двадцать первого века – железожлобин.
Рассказывая о своих злоключениях, Клим Нефёдыч неожиданно развеселился, качал головою в соломенной шляпе.
– Грешным делом надеялся, что это открытие может потянуть на Государственную премию, или даже Нобелевскую. А потянуло моё открытие – лет на восемь тюрьмы.
– Ничего себе! – Железнодорожник едва не подскочил на лавке. – Это как же?!
Клим Нефёдыч самодельной тросточкой своей потыкал, показав куда-то в сторону высотных зданий.
– Я недавно был в суде. Еле отвертелся. Всех собак и всех чертей на меня навешали. Законопатить решили.
– Почему? Из-за чего?
Посмотрев по сторонам, Психофилософский наклонился к уху собеседника, словно боялся, что их подслушают.
– Уровень железожлобина в крови у многих наших государственных деятелей давно уже зашкаливает…
– Да что вы говорите? – несколько наигранно воскликнул железнодорожник, зачем-то доставая белые перчатки из кармана.
– Истинный крест! – Клим Нефёдыч осенил себя широким крестным знамением. – Там все как на подбор.
Машинист, натягивая белые перчатки, сказал с печалью в голосе:
– Наивный человек вы, Клим Нефёдыч. Столько лет изобретали велосипед. Я, например, про наших деятелей давно уже знал. А знаете, почему? Потому что многих я уже видел в избушке Царь-Бабы-Яги. Ну, то есть во дворце, который там… Вы понимаете? Надеюсь, вы мне верите?
Психофилософский в знак согласия покачал соломенною шляпой.
– Один коллега, врач больницы для избранных, сильных мира сего… Он первый мне сказал, когда прочёл мои статьи. Не надо, говорит, таким наивным быть, открытие ваше давно уже известно. Особенно – в стенах закрытой медицины. Коллега тогда посоветовал мне успокоиться на этот счёт. А я продолжил свои исследования. Ну, и вот результат. Сначала в клинике моей будто бы нашли большую партию наркотиков, стали тюрьмой грозить. Потом подожгли. – Психофилософский развёл руками, уныло глядя вдаль. – Так что я теперь вольный казак. А точнее – БОМЖ. Без определённого места жительства.
– Это мне знакомо, Клим Нефёдыч. Очень даже хорошо знакомо. А вот я ещё хотел спросить…
– Да ладно, хватит обо мне. Вы-то как? Неужели правда с железными дорогами судьбу свою связали? У вас же был талант, искра божья.
Помолчав, машинист подумал, что профессору можно доверять. Он вкратце рассказал ему о поезде-невидимке, о предстоящей поездке.
Разнокалиберные глаза профессора загорелись живым интересом. А через минуту Психофилософский что-то вспомнил.