Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 127)

Однако, рано, рано было радоваться. Златоуст до конца ещё так и не понял, с кем начал борьбу не на жизнь, а на смерть.

Глава третья. Кто кого перехитрил

Человек, сегодня себя называющий хозяином жизни – или, точнее сказать, так называли его прихлебатели, которых всегда предостаточно около трона, – человек этот был представителем нечистой силы, той великой силы, с которой человечество из века в век сражается и непременно продолжит своё сражение, порой похожее на битву муравьёв, отчаянно штурмующих слона. Нишыстазила был непобедим по той простой причине, что он являлся неотделимой частью человечества. Неотделимой и неодолимой частью. Так что на поверку выходило, что люди-муравьи сами себя штурмовали, не понимая этого или упрямо не желая понять и принять такую кощунственную, с их точки зрения, истину: сатана и святость – как ни крути! – две стороны одной медали, которую зовут душою человека; тут бесполезно артачиться, пытаясь одно отделить от другого. Святость – это друг наш, а сатана – наш враг. И вот здесь-то кроется ловушка, раскрытая в виде Библии: «Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гоняющих вас, да будете сынами Отца вашего небесного…» Евангелие от Матфея, 5: 43–45.

Парадоксальные слова? Парадоксальные. Но сколько мудрости и сколько необъятной глубины в этих словах – только с океаном, разве что, сравнится. И «хозяин жизни» давно уже в глубины эти занырнул. Не всегда, но часто он следовал этой библейской мудрости, и в результате такие парадоксы получались, что ни в сказке сказать, ни пером описать, но это всё же будет описано чуть позже, а пока – насчёт звериного чутья Нишыстазилы.

Необъяснимым каким-то образом Нишыстазила учуял коварный замысел, который затаился в сверхскоростном и сверхкомфортабельном поезде, способном лететь с быстротой кометы. Звериное чутьё на смерть, частенько дышавшую в затылок, – чутьё на капканы, ловушки и прочие хитрости – в нём было раз вито до филигранности. И этому звериному чутью – ни сто, ни двести лет, ни триста; он сам не знает, сколько; летоисчисление волнует только смертных, а ему, бессмертному, не нужен календарь. Но дело даже не в чутье.

Златоуст немного заигрался и подзабыл, какой такой поезд он сочинил, куда везти собрался богатых пассажиров. Эти богачи – не все, но многие – испугались грядущего Апокалипсиса. Для нормальных людей такая реакция вполне естественна. Да только вот Нишыстазила-то не был нормальным человеком. И никакого испуга перед лицом Апокалипсиса не испытывал. Это даже смешно. Ведь он же сам был архитектор Апокалипсиса – один из архитекторов, если быть точным. Так что ж ему бояться своей работы? Свою работу Нишыстазила всегда любил и веками делал с удовольствием. Вот где просчитался Златоуст. Но даже если бы причина поездки была другая – на пикник, например, или на созвездие Козьего Рога, где имеются друзья-товарищи Нишыстазилы, – даже тогда не удалось бы его перехитрить, перемудрить. Златоуст, как ни крути, был человеком земным и умишко у него был приземлённый. А «хозяина жизни» когда-то переиграть хотели умы внеземных цивилизаций, да и то ни черта у них не получилось.

С первыми серьёзными попытками покушения Нишыстазила столкнулся ещё в юности, когда моря и горы на Земле имели несколько другое очертание; когда континенты были ещё не так далеки друг от друга; когда люди ещё знали язык богов; когда Любви кругом было гораздо больше, нежели ненависти. И в этом окружении Любви, надо заметить, он чувствовал себя довольно неуютно. Ему в таких условиях трудно было работать, добывать хлеб насущный, потому что Любовь – это Чистая Сила и против неё у Нишыстазилы нету козырей. То ли дело теперь! Вся Земля покрыта язвами и жуткими нарывами неприязни, озлобленности, жадности, вражды и лицемерия. Теперь куда бы ни пришёл Нишыстазила – в любое государство, в город и село – везде найдёт приют, везде у него братья, сёстры и племянники; везде и всюду у него родня по духу, что гораздо сильнее, чем родня по крови. Такое время торжествует на дворе. А двор теперь такой большой – величиной во всю планету. Всем теперь давай Нишыстазилу – Нечистую Силу – чтобы скорей да ловчей провернуть своё сомнительное дельце: разбогатеть на мякине; утопить кого-нибудь в трясине; тихой сапою убрать с пути соперника по бизнесу; укокошить ревнивца-мужа, или напротив – от жены своей, пархатой мымры, как-нибудь избавиться, а молодую мымрочку затащить в постель. Да мало ли. Всего не перечислишь. У Нишыстазилы нынче забот невпроворот – везде не поспеешь.

Именно поэтому «хозяин жизни» обзавёлся двойниками, которых правильнее было бы называть «тройниками» или «шестериками» – столько много их поднакопилось за последние два-три столетия, когда он ощутил себя властелином и повелителем этого милого Земного Шарика, крутящегося посреди мирозданья. Двойники – его доверенные лица – сначала исполняли только государственное дело, выступая с долгими речами перед народом, стоя на трибунах во время праздников. Но дальше – больше; время шло, и он утрачивал свой боевой мужицкий пыл, от которого когда-то страдал его бесчисленный гарем, денно и нощно томящийся в золотых будуарах. Теряя молодой огонь-азарт, всегда ему присущий в битвах на кровати, Нишыстазила додумался до того, что двойники заменили его даже в интимных делах, за которыми он стал, как вор, подглядывать в дыру, папиросой прожжённую в чёрном бархате тяжелой занавеси, укрывавшей его неподалёку от страшно скрипящей сладострастной кровати.

Однажды вот такая «поющая» кровать шибко раззадорила, раскалила старческую кровь до того, что Нишыстазила контроль над собой потерял. Разозлился так, как будто бы застукал наглого наездника, сидящего верхом на любимой чистокровной лошади. Выйдя из укрытия, он погасил папиросу на голой волосатой спине наездника, с большой охотой скачущего бешеным галопом – все четыре ножки у кровати, подпрыгивая, цокали сильнее самых крепких кованых копыт. Волосатый наездник, всецело поглощенный бешеным галопом, совсем не почувствовал боли. И тогда Нишыстазила сел на край кровати и закурил другую папиросу, спокойно дожидаясь конца землетрясения, эпицентр которого находился где-то посредине жарких тел, слипшихся от киселя и вскипевшего пота. Потом – по знаку хозяина – пришла охрана и, не давая бугаю одеться, под белые рученьки отвела в сырой и пасмурный подвал. Там, на своеобразном пьедестале, сверкал кошмарный зверь – большая мясорубка, верхний раструб которой был трёхметровой окружности. В железную пасть этого зверя он живьём отправлял только самых любимых врагов, которых он любил, согласно Библии. Любимых врагов у него было немного, и потому он не ленился провожать их до самой последней черты, до той последней точки – в виде красной кнопки – над которой было написано «пуск». Мясорубка, сверкая ножами-саблями, начинала повизгивать – или это голосил любимый враг? – а вслед за тем над верхним большим раструбом фонтанировала кровь, подскакивали косточки, размолотые в щепку, кусками к потолку взлетало мясо, но через минуту всё заканчивалось – в воздухе виднелась только розовая дымка, испарина с малиновым оттенком. А потом – сырое или жареное – хорошо идёт под рюмку водки… Красота для тех, кто понимает… Гуманисты морщились, когда им говорили о вкусах и пристрастиях «хозяина жизни». Гуманистов тошнило как беременных баб, но ежели по совести сказать: человечина, в принципе, ничем особым не отличается от той же собачины, которую китайцы наворачивают с большим удовольствием. Гуманистам нравится телятина, она для них нежнее. Гуманистам подавай рябчиков и язычки соловьёв. Но это дело вкусов, господа, тех самых вкусов, о которых, как известно, не спорят.

Со временем вкусы хозяина изменились до того, что он начал склоняться к вегетарианскому столу. Сам питался петрушкой, морковкой и соком, а все мясные блюда под названием «любимый враг» он охотно скармливал диким волкодавам, которых постоянно держали в должной форме – до того голодными, что эти псы способны были жрать речные камни, вымоченные в крови. Этих чертей он кормил собственноручно. Брал небольшую лопату – втыкал в парное мясо и бросал между металлическими прутьями клетки, в которой бесновались волкодавы. Парная груда мяса мигом исчезала. Хозяин снимал перчатки и смотрел куда-то в тёмный угол. Глаза его туманились, будто наполняясь крокодиловой слезой. Он сопел, часто-часто моргая, и вдруг – двумя пальцами – из своей глазницы вынимал чёрный искусственный глаз, вставленный заморским эскулапом взамен утерянного в результате одного из первых покушений. Было время, когда ещё никто из окружающих не знал, что у хозяина искусственное око, и потому охранники, стоящие поодаль, изумлённо переглядывались. Их ледяные сердца ничуть ни взволновала железная зверюга-мясорубка, за несколько мгновений сожравшая живого человека. Зато их удивил и умилил этот холодный искусственный глаз, лежащий на ладони хозяина, глаз, красновато мерцающий отражённым огнём ночника. Для смазки поплевав на чёрную стекляшку, Нишыстазила привычным движением – легко и ловко – сажал стекляшку в тёмное гнездо пустой глазницы. И тут же холодное, оплёванное око источало длинную слезу, которая на самом-то деле была тягучим плевком, похожим на стеклярус.