Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 124)
– И вы здесь, голубчик?
– А как же! Без меня даже с места этот поезд не тронется.
– Вот уж не думал, что вы здесь в качестве тормоза.
– Именно так. Мне приказано задержать отправку, если они там задержатся.
– Кто? Ах, да! Понятно! Стало быть, ОНЕ тоже с нами поедут?
– ОНЕ всегда с народом. ОНЕ тут пассажир под самым первым номером.
Ямщик-машинист, сидящий в кабине, по секретной связи довольно чётко слышал все эти разговоры на перроне. И на лбу машиниста – как всегда в минуты напряжения – набухла вертикальная вена. Ямщик разволновался, прекрасно понимая, какого пассажира под первым номером все с нетерпением ждут. Зрачки его расширились, руки вспотели. Пытаясь унять волнение, он достал металлическую плоскую фляжку, резким движением свернул ей сверкающую голову – пробка упала под ноги. Запрокинув дрожащую фляжку, ямщик едва не захлебнулся крупным глотком спиртного – капли побежали под губами, на подбородок попали. Но обеспокоенность не только не прошла – увеличилась, потому что на экране монитора ямщик увидел чёткое, панорамное изображение перрона. Время от времени поглядывая на монитор, ямщик стал ребятишек замечать. Беспечные и беззаботные – как все дети на свете – они ходили и бегали около поезда, наполняя воздух щебетом ласточек и весёлой трескотнёй сорок. Заставляя себя успокоиться, ямщик нахмурился и выключил монитор. «Всё идёт по плану! – сказал сам себе. – И не надо лирики. Лес рубят – щепки летят. Да и вообще… Русским языком же было сказано: детей с собой не брать. Нет, они крутые, они блатные, им всё можно! Мне только нельзя!» Он закурил. Детвора, промелькнувшая около поезда, заставила ощутить под сердцем сосущую тоску, перемешанную с озлоблённостью. Он жадно смолил папиросу и думал, что и у него – как в любой нормальной семье – могли бы родиться детишки; тоже бегали сейчас бы, щебетали. А где теперь она, единственно любимая? И где теперь он – чем его заставили заниматься Воррагамы и Нишыстазилы? Они слишком долго запрягали его, русского мужика, и вот теперь пришла пора прокатиться, только прокатиться не по Тверской-Ямской – по Млечному пути помчимся, господа, до станции Космическая Чёрная Дыра.
Отвлекаясь от горестных дум, ямщик посмотрел на часы. Время до отъезда ещё было и он решил покинуть подземелье. Натянув на брови фуражку с эмблемой железнодорожника, он отправился наверх – свежим воздухом подышать и навсегда попрощаться с этим древним, сердцу милым Стольноградом.
Глава вторая. Сомнения и убеждения
Как сильно, как печально изменился облик Стольнограда. Черты его и раньше страдальчески наморщивались под нажимом времени, под напором завоевателей. Сколько было тут царей, князей, опричников, стрельцов; сколько тут прошло татарских ханов, польских ляхов, наполеонов и наполеончиков разных мастей. А сколько раз горел он – деревянный город, резной от крыльца до креста в поднебесье. И каждый раз он – дерзко и упрямо – восставал из пепла как волшебный Феникс. И потом, уже одетый и обутый в камень, Стольноград взлетал на воздух – рвали динамитом. И опять он воскресал, поднимая головы золотых церквей, монастырей, наполняя души верою, любовью и надеждой… Черты его лица – черты самобытные, неповторимые – внятно и разборчиво проступали сквозь века и сквозь пространства; этого, казалось, нельзя было отнять никакому врагу, никаким непогодам. И вот именно это теперь отнималось – незаметно, подспудно. Капля за каплей Стольный Град обескровливался на закате ХХ века. Мало того, что он утрачивал свои национальные внешние черты – он изнутри менялся. Неуловимо и неумолимо из этого древнего города выветривался русский дух, составляющий основу, тот краеугольный крепкий камень, который был заложен предками в самое основание.
Златоуст, ещё в ту пору, когда назывался Король Мистимир, неоднократно общался с теми людьми, кто занимался тайными и явными делами, направленными на разрушение. Чаще всего общался он с Воррагамом, который оказался удивительно грамотным чёртом.
– Святая Русь, – говорил Воррагам, – как-то очень быстро начала сдавать свои тысячелетние позиции. Вам не кажется? Или, может быть, Святая Русь вовсе и не думала сдавать свои позиции? Может, просто-напросто Святая ваша Русь взяла да повернулась к вам обратной своей стороной?
– Какой такой «обратной»? – удивился тогда Мистимир.
– Да тою самою обратной стороной, которую давно уже заметил ваш великий философ: «Святая Русь имела всегда обратной своей стороной – Русь звериную».
Мистимир сначала растерялся, потом сказал:
– Ну, коли так, то есть надежда, что эта звериная Русь порычит-порычит, помашет медвежьими лапами да и снова к нам снизойдёт – повернётся ликом пресвятым.
– Есть надежда, – согласился Воррагам, поигрывая своею неизменной тросточкой, похожей на метлу. – Надежда есть, но есть и опасенье. А что, если заклинит ваш поворотный круг?
– Почему заклинит? – Мистимир посмотрел на тросточку Воррагама. – Ты, что ли, палку свою в колёса будешь вставлять?
– Не в этом дело, – рассуждал Воррагам. – Дело в том, что вы слишком долго кружитесь – через века и пространства – от Святой Руси к Руси звериной. И где гарантия, что вы не докружились до такого предела, до такой великой неодолимой пропасти, от которой уже невозможно будет отвернуться? Ты не думал об этом, Король Мистимир?
– Думал. И вот что надумал. Надо мне с вами прощаться. Не хочу я больше…
Воррагам захохотал-закаркал.
– Поздно спохватился, голубь! Поздно!
– Да нет, не поздно, ворон, – в том ему ответил Мистимир. – Я от вас ухожу!
Златоуст, одетый в форму железнодорожника, вспомнил этот разговор, когда пришёл к месту бывшего издательского дома и с удивлением увидел часовенку с горящею лампадой, памятник Кириллу и Мефодию. Покаянно склоняя голову, он постоял, повздыхал.
– Грешен, Господи! Грешен! – нашёптывал он, глядя на Кирилла и Мефодия. – Раньше надо было всех этих сволочей собрать до кучи.
И вдруг он услышал:
– Не по-божески это! Нельзя!
– А им, значит, можно? – угрюмо спросил железнодорожник. – Они что творят. Вы не видите, что ли?
– Нельзя! – был ему ответ святых равноапостольных братьев. – Ты не имеешь права так вероломно вмешиваться в судьбы людей, как не вмешивается в них даже сам Творец. Разве не мог бы Всевышний собрать всех неугодных себе в какой-нибудь новый Ноев ковчег и отправить его как можно дальше – в Лету? Мог бы. Но Всевышний этого не делает. Насилие никогда не приводит к хорошему. Вспомни, какой лозунг сочинили большевики: «Железной рукою загоним людей в счастливое будущее!» У них ведь были добрые намеренья, которыми, как известно, вымощена дорога в Ад.
– Я никого насильно не загоняю на поезд. Сами садятся.
– Не лукавь, – говорили равноапостольные братья. – Ты решил сыграть на слабости людей. Они испугались конца света, вот и придумал ты свой поезд. Только запомни: никогда не выйдет ничего хорошего у тех, кто вознамерился сыграть на земле роль Господа Бога. А ты затеял примерно это – возомнил себя Великим Судией. Брось эти глупости, брось. Надо переплавить паровоз на гвозди!
Святые равноапостольные братья сильно покачнули в нём уверенность в предстоящей поездке. «Может, правда бросить? На гвозди переплавить, на подковы…» С этими сомненьями железнодорожник пошёл, куда глаза глядели. Но чем больше он бродил по Стольнограду, тем больше мрачнел и подспудно опять укреплялся в своём намеренье отправить поезд именно туда, куда нацелился и откуда возврата не будет.
Шагая мимо казино, мимо кафе и ресторанов, где сидели сытые и благодушные люди – и тут же проходя мимо вонючих мусорных баков, где копались бездомные люди, выискивая жратву – железнодорожник твёрдо говорил себе: «Прочь сомненья! Всё будет, как задумано! Пригласительные билеты были отправлены строго по спискам. В поезд садятся только самые нужные люди: золотограбители и лесоразорители, нефтяные магнаты, обпившиеся дармовою нефтью, алюминиевые короли, скупщики заводов, фабрик и многие другие «порядочные сволочи», присосавшиеся к телу измученной страны. Прочь сомнения!» Железнодорожник голову поднял и, останавливаясь, нервно хихикнул. «Верной дорогой идёте, товарищи!» – прочитал он старый облупленный лозунг, всё ещё крепко сидящий на крыше высотного здания.
Стольный Град был залит ярким солнцежаром. И это напомнило деньки весёлой юности, когда он – Иван Простован – впервые прилетел сюда. Вспомнился фанерный «кукурузник», который казался волшебным ковром-самолётом. Через леса и горы – будто в сказке – Ивашка летел сюда, замирая сердцем от восторга и сладкого страха. И точно так же потом замирал, забывая дышать, когда оказался вот здесь, в самом сердце великого Стольного Града. Поражённый красотой и величием города, он земли под собою не чуял, бродя по улицам, проспектам, площадям. Вспомнились походы по редакциям, издательствам. Бог ты мой! Когда всё это было? Или приснилось? Да, Александр Сергеевич? Возле памятника русскому гению железнодорожник снял фуражку с новенькой эмблемой и поклонился. Два голубя, сидящих на бронзовых кудрях, шумно взлетели, обронив перо, медленно кружащееся в воздухе. Терзаемый всё теми же сомнениями – по поводу того, что он собирается сделать при помощи поезда-невидимки, железнодорожник сказал: