Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 109)

– А теперь? – печалился мужичок в серой шляпе. – Не послали бы меня в командировку, а послали бы на… – Мужичок похохатывал. – Я уже сто лет, ребята, не купался в море, потому что я всё время купаюсь только в горе.

Раздобыв огонька у курильщиков, Курьер подумал: и ему с командировкой повезло. Потом хлопнули двери – ещё кто-то в тамбур вошёл и басовито загудел:

– У вас тут, мужики, табачная плантация. Чем папироску выкурить – винца лучше примите.

И после этого разговор перекинулся на виноградники. Мужичок в серой шляпе, работящей ладонью убирая улыбку с морщинистого лица, громко стал печалиться о том, как во время «антиалкогольной компании» было угроблено тридцать процентов лучших виноградников.

– А чтобы вам было понятно, господа и товарищи, – сокрушался мужичок, серой шляпой отбиваясь от дыма, – во время Великой Отечественной войны было уничтожено двадцать два процента. Вот такие правители, мать их и батьку. А сколько загроблено техники, на валюту закупленной за границей. На металлолом были пущены целые цеха по разливу вина и водки. Ухайдакали целые заводы.

– Дури было много, – соглашались. – Только рождаемость у нас в те годы увеличилась на полтора миллиона человек. А теперь вымираем.

– Страна парадоксов. Тут любое хорошее дело доведут до абсурда.

Потом переключились на пейзажи за окном: что да как называется и почему. Среди курильщиков нашёлся худощавый «экскурсовод», человек из местных. Перекрывая грохот многотонного железа, экскурсовод стал говорить, что старое название Балаклавы – Симболон, который в 1357 году был завоеван генуэзцами, а в 1475 году захвачен турками. Это они назвали – Балаклава. «Гнездовье рыб», так переводится. В этом гнездовье много чего было. Восточный кусок этого Крымского пирога с девятого века входил в состав Тмутараканского княжества. Жили здесь потомки скифов, готов, тавров, хазаров и печенегов.

– А как насчёт потомков нечистой силы? – неожиданно громко поинтересовался Курьер. – Нишыстазилу знаешь? Нет? А насчёт Князя Тьмы? Откуда он родом? Может, из этого Тмутараканского княжества?

«Экскурсовод» смутился.

– Я не готов ответить на ваш вопрос.

– Ну да! Ты же не юный пионер! – Курьер заговорил как-то странно – хамовато, развязно. Он говорил и глубоко затягивался чужой сигаретой, которую взял из пачки в курьерской сумке. А сигарета была не простая. Курьер подсознательно, мельком отметил неестественно приятный привкус табака, но не придал значения. И вот теперь, когда он докурил до корешка, он как-то диковато развеселился, разговорился и начал подмигивать.

– Все думают, что я – Иван-дурак. А я не пальцем деланный. Я – Златоуст! А вы даже не знаете, кто такой Нишыстазила. Патриоты, бляха-муха, называются. Врага надо знать в лицо, даже если это не лицо, а харя. А кто такой Воррагам? Тоже не в курсе? Как тут всё у вас запущено, кошмар.

Жара золотою смолой лениво сползала с лазурного неба – вечер близился. Багряные блики цветочными лепестками затрепетали по Степному Крыму. В прохладном воздухе угадывался запах и привкус недалёкого моря – мерещился расколотым солоноватым арбузом. В раскрытое окошко волнами плескалась фруктово-полынная свежесть. Далёкие вершины гор зарозовели. Сбавляя скорость, ослабляя железные мускулы, тепловоз подтягивался к Балаклаве. Проводник по вагону пошёл, приглушенно долдоня с приятным акцентом:

– Балаклава! Балаклава! Хто просил прэдупрэдить? Разметавшись поверх одеяла, расшитого узорами, Курьер беспечно спал. И вдруг – будто шилом кольнули. Подскочил, потёр глаза, удивляясь тому, что находится на кровати. Когда он сюда забрался? Не помнит.

С минуту полежав как в полуобмороке, он вяло поднялся и застонал. Почёсывая темечко, поглядел в окно. Пожал плечами. Взгляд ненароком упал на курьерские сумки, а точнее, на шкаф, где стояла поклажа. Курьер вдруг отчего-то заволновался, даже побледнел. Ещё не понимая, что с ним происходит, он бестолково закрутился по купе. Второпях схватил зубную щетку, пасту.

Стараясь выглядеть спокойным, он выглянул из купе, и сердце противно заныло. По вагону шли пограничники, а впереди на поводке семенил дотошный спаниель белой масти, в чёрных носочках. Пассажир попятился и машинально сунул зубную щетку в рот – руки должны быть свободными. Двигаясь к туалету, он краем глаза наблюдал за пограничниками. Настырная собачка тянула и тянула поводок, белой мордочкой проворно обследуя каждый сантиметр своего пути. И вот уже проклятый спаниель возбужденно заюлил возле купе Курьера. Агатовыми глазками спаниель многозначительно посмотрел на офицера-хозяина и осторожно поцарапал дверь.

«Хана! – пронеслось в голове. – Как я раньше не догадался?» Он поторопился перейти в другой вагон, только шёл с оглядкой – то боком шёл, то задом. Ударившись затылком о железный выступ, развернулся и побежал, перекрывая дверь за дверью в грохочущих тамбурах, где пахло грязью, угольной пылью, мочой. На площадках немилосердно мотало в разные стороны. Внизу – между вагонными проёмами – синеватой молнией сверкали рельсы. Ветер со свистом вырывался из-под ног – под брюки забивался, низ живота холодил. Потом на пути оказалась открытая дверь в туалет. Заполошный Курьер забежал и закрылся. Не моргая и не дыша, посмотрел на какого-то всклокоченного дядьку – напротив себя. Во рту у дядьки торчала синяя какая-то сигара. Он пригляделся и криво хмыкнул – во рту у него, отражённого в зеркале, торчала зубная щётка. Он вытащил, выбросил щётку и глубоко вдохнул несколько раз – хотел успокоиться.

«А чего это я побежал? – Пошарив по карманам, Курьер достал чужие сигареты, закурил, и опять по мозгам шабинуло что-то приятно-дурманное. Веселея, он подмигнул своему отражению – всё, мол, хорошо, всё нормально, собачка просто ошиблась. Он почти успокоился. Вышел из туалета.

И тут раздались крики – в дальнем конце вагона:

– Вот он! Стоять!

Болезненно улыбаясь, Курьер прошептал:

– Ага! Сейчас!

Дурная травка в сигарете – или что там было? – оказала на него удивительное воздействие; он вдруг ощутил недюжинную силу. Богатырским плечом, которое казалось плечом гранитных гор, он открывал дверь за дверью, уходя всё дальше от погони, но уходя не суетясь, как подобает могучему богатырю. Добравшись до вагона-ресторана, где пахло жареным и пареным, богатырь увидел боковую дверь, открытую настежь, закрюченную специальной страховочной лапой. Ветер бился в тамбуре, гоняя по полу золотисто-жёлтую луковую шелуху. В дверном проёме, как в киноленте, мелькали деревья, кусты, бетонный столб и снова деревья и кусты. Обеими руками ухватившись за поручни, Курьер всем телом выгнулся вперёд, высматривая, куда бы лучше прыгнуть, чтобы шею не свернуть.

И вдруг он замер, глядя на что-то фантастическое. В первые мгновения это было похоже на зыбкий мираж, а затем из горячего воздуха проступили очертания странного поезда, идущего навстречу. Бесшумно, будто на цыпочках, поезд-невидимка катился по бывшей железной дороге, много лет назад разобранной и поросшей бурьяном, дикими маслинами и терновником. Ничего не подозревающая желтогрудая птица оказалась на пути странного поезда – пронзительно пискнула под колесом и пропала, только перья полетели по ветру.

Из кабины паровоза выглянул чумазый машинист, похожий на Старика-Черновика.

– Прыгай! – закричал он. – Садись верхом на молнию!

Глава седьмая. Верхом на молнии

Закатное солнце кроваво растекалось по тучам. Аромат степной полыни и ещё какой-то крепкий, терпкий дух – как нашатырь – постепенно привёл человека в сознание. Он застонал сквозь зубы. Веки разлепил. Руками пошарил возле себя. Он лежал на копне. Перед глазами сухая травинка торчала. Какая-то козявка ползла по травинке, всё ниже сгибая сухой стебелёк. Затем он ощутил потоки ветра. Вечерняя прохлада заползала под рубаху, разорванную под мышкой и на груди. Приподняв гудящую головушку, человек осмотрелся. Где он есть? Непонятно. Кругом было тихо, но скоро вдали послышался перестук пробегающего состава. И тогда человеку смутно припомнился поезд, с подножки которого он отчаянно прыгнул.

Полежав ещё немного на копне, окончательно придя в себя, он вяло спустился на землю, по-стариковски покряхтывая и удивлённо думая: «Это надо же, как я удачно. Только где же, где же рельсы? Почему не видно? Не мог же я так далеко сигануть от вагона – метров за сто!»

Размышляя о каких-то несчастных метрах, он тогда ещё не знал, что находится за тысячи километров от Степного Крыма. И в том месте, где он находился, железной дорогой даже не пахло. А то, что он принял за грохот бегущего поезда – это был табун коней, вздымающих пыль за рекою.

Не обнаружив поблизости железной дороги, пассажир озадачился, но ненадолго. Он подумал, что прыгнул на другую копну, находящуюся возле железной дороги, и только потом, в беспамятстве, перебрался дальше. Да и вообще, какая разница, куда он прыгнул? Главное – живой.

Воздух сгущался, отдавая прохладцей. Крымские горы, как ему представлялось, темнели, с горизонтом сливались. На землю древней Киммерии нахлобучивались голубовато-сиреневые сумерки. Доносило невнятным, солонцеватым дыханием моря, ароматом виноградной лозы и табачных плантаций, слегка отсыревающих и отяжелевающих от первых дробинок росы. И всё громче, громче цыкали цикады в траве и в кустах.