Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 111)

Красное летечко покатилось под горку. С каждым днём холодало, и дни становились короче. Кажется, только что солнце в облаках и тучах над горами проросло и вот на тебе – сырой угрюмый день пошёл на отдых. Из окна, возле которого лежал болезный, виден был синий излом горизонта, над которым угорал закат, рассыпаясь грудами вишнёво-золотистых угольев. По краям облаков за рекою мерцала прозеленоватая зола, словно искрясь под ветром и осыпаясь. Когда больной вставал и ненадолго выходил на крыльцо подышать – необычайно свежо, ароматно и охмеляюще в воздухе витал ядрёный дух подстывшего, убранного огорода. С тополей и берёз облетали последние листья – задумчивый и тихий, плавный листолёт. Из тайги, находящейся неподалёку, потягивало стылыми хвойными деревьями, жирной, никогда не паханой землей, перемешанной с листьями, грибами и перезрелой рыжевато-красной ягодой, кое-где побитой серебристыми утренниками. Курганами вдали виднелись нагромождения чёрных скал. Туман, протекая над стылой рекой, за берега цеплялся – рвал бахрому на рукавах и оставлял белые лохмотья там и тут. Воздух тушевался, и только в глубине на островах ещё горели холодные пожарища осинников, берёз и тальников – последние лучи туда золотыми стрелами втыкались.

Атлантические вихри, закипающие где-то вдоль побережья северных морей, рановато в тот год притащили на крыльях своих тёплый, влажный воздух. Зима в горах растаяла скоро, дружно. И весна взыграла раньше срока. И раным-ранешенько в гости постучался первый гром – в середине апреля, когда ещё в тайге сугробы сладко допревали, а под снегами нежился голубоокий подснежник, спали серебристая ветреница и ландыши.

Ночью, когда гром над крышею разломился гранитной глыбой, Златоуст проснулся в тёмном закутке за шторкой. Мелкий дождик по стёклам стучал, клевал по жестяному карнизу. Собака, подкинутая громом, забрехала в дальнем углу двора. Приоткрыв окошко, вдыхая свежий воздух, Златоуст готов был сигануть в проём и пойти навстречу первому дождю – так сильно истомился он в этом закутке.

Поутру Чистопольцев сказал, глядя на иконку и перекрестясь:

– Перезимовали с божьей помощью. Отзимогорили. Скоро скотинку в поле погоню.

– И мне пора, – сказал квартирант, выходя из-за шторки. – Спасибо вам большое за приют.

– Да ладно, чего там, – смутился хозяин. – Что мы, не русские люди? Садись, Горнила Додоныч, завтракать будем. Как сам-то? Ничего?

– Нормально. Отвалялся. Пора идти.

– Ну, и куда теперь? До Балаклавы?

Квартирант несколько мгновений бестолково смотрел на хозяина.

– До какой бабы Клавы?

Пастух помолчал у порога. Вздохнул. Они теперь как будто ролями поменялись: пастуху было знакомо слово «Балаклава», а квартиранту – нет. Значит, не совсем ещё оклемался. Значит, не надо бы ему в дорогу торопиться. Но постоялец уже заегозился, не остановить.

– Ну, как знаешь, – покорился пастух, – пойду, захомутаю.

И минут через двадцать, мелодично поскрипывая, телега не спеша катилась по просёлочной дороге. После первого, такого раннего дождя было удивительно свежо. Пыль на дороге лежала, ровно посечённая из дробовика – дырки да дырочки… Синева над перевалом разрасталась – облака и тучи с кудрявыми зачёсами степенно проходили над горною грядой и пропадали где-то в каменных мешках, в таёжных крепях.

Станция, куда они приехали, поразила своим убожеством; глядя на неё, даже не верилось, что на дворе уже двадцать первый век. На заржавленных рельсах сидели куры, как на своём законном нашесте, у подножья холма-тупика хозяйничал поросёнок, землю рылом пахал и похрюкивал.

– Сало в шоколаде. – Пастух посмотрел на квартиранта. – Не помнишь? Ты в горячке что-то буровил. Ну, всё, я поеду, дела, Додоныч, некогда.

Они простились, и Додоныч подошёл поближе к поросёнку.

«Сало в шоколаде? – Он засмурел, невольно озираясь. – Какое сало? Что за ерундовина?»

Память ничего ему не подсказала, а вот сердце и душа заныли, затревожились. Продолжая пребывать в недоумении, Додоныч пошёл под крышу кривого допотопного вокзала. Задержавшись около карты железных дорог, он глазами поползал по красным, жёлтым и синим веткам, широко разросшимися по всему пространству огромного Отечества. Удивительно и странно было то, что глаза – опять и опять – возвращались куда-то к Житейскому морю. Глаза искали и находили город Н. Потом глаза скользили по тому маршруту, который он преодолел «верхом на молнии». Он теперь совершенно не помнил себя в роли Курьера – эти страницы были вырваны из книги памяти. И только что-то смутное, тревожное в голове ворочалось, душу бередило. И тревога эта была не напрасной. Если он себя не помнил в роли Курьера – они отлично помнили. Они его давно уже искали. И на первой же крупной станции, на перроне, куда он вышел на минутку свежим воздухом подышать, его заметили.

– Смотри! – сказал один, оскаливая фиксы. – Неужели тот самый?

– Похож! – согласился другой.

– На ловца и зверь бежит. Вот повезло.

Зверь, затравленно глядя по сторонам, с неожиданной ловкостью прыгнул под колёса стоящего поезда, перекувыркнулся на той стороне и припустил, куда глаза глядели. Рискуя сломать себе шею – была, ни была! – затравленный беглец рванул напропалую через овраги и буераки, и в результате выиграл время. Оторвавшись от своих преследователей, он выскочил на станцию, только уже с другой стороны. И выскочил как раз в ту минуту, когда чумазый товарняк отваливал от станции.

Уцепившись за последний вагон, бедолага запрыгнул, лоб едва не расквасил о железные чушки, для стойкости прикрученные проволокой. Отыскал свободное местечко и упал. Затаился, довольный, как ребёнок, тем, что вовремя подвернулся ему товарняк. Правда, блаженствовать пришлось недолго. Бдительная ВОХРА – военизированная охрана – вскоре шуганула «зайца». Он понуро пошёл в тупики, стал выжидать и высматривать. Ему было уже всё равно, куда, в какую сторону помчится товарняк, лишь бы куда-нибудь.

Сначала странник ехал без комфорта – на брёвнах, на кучах угля, а потом добрался до тёплого вагона, груженного посылками, тюками, на которых болтались бумажки с голубыми штемпелями, штампами и ярлыками. Думая разжиться чем-нибудь съестным, он распечатал первую попавшуюся посылку и разочарованно сплюнул. Там были книги. Да ладно бы что-нибудь путное, а то боевики, ужастики, «дефективы», триллеры. Не теряя надежды, он распотрошил вторую, третью пачку. Нет! Везде одно и тоже: в глаза бросались пёстрые обложки с голыми девками, алмазами, кровавыми ножами, пистолетами и прочим «джентльменским набором» современных графоманов.

И тогда он додумался: дверь открыл на длинном перегоне и начал выкидывать ненавистные книги. Кувырком слетая под откос, упаковки разбивались и, трепеща крылатыми страницами, порхали по лугам, болотам, по долинам рек. Упаковки вылетали к полустанкам и сиротливым разъездам.

Разгрузив один вагон, изрядно упарившись, он заметил опасность: видно кто-то кому-то уже сообщил о выброшенных книгах, и вот теперь по крышам товарняка бежали два человека. И не было сомнений, куда они бежали и зачем.

Благополучно уйдя от погони, он пересел на другой товарняк. И здесь уж ему повезло – повстречался почтово-багажный вагон. Суток двое он жил, не тужил, будто в райских кущах – вкусных посылок полно и везде на посылках был обозначен город Лукоморск, древний город Святого Луки.

– Вот спасибо, Лука, вот уважил! – Зевая, беспечный беглец почёсывал барабанное брюхо. – Ты бы ещё догадался, Лука, выслал бы флакончик самогону.

Объевшийся, обогревшийся, он заснул на курганах посылок и проспал те минуты, когда под ним – под полом – перестали тарахтеть колёса. И не услышал он, как с тихим, но зловещим скрежетом распахнулись двери с сорванными пломбами, и вагон стал наполняться головокружительными, соблазнительными запахами юга, ароматом прохладного моря, над которым зацветали звёзды. И вдруг в вагоне свет врубили – несколько лампочек под потолком.

– Приехали! – раздался голос. – С вещами на выход!

– А где это мы? – Он зевнул, продирая глаза. – Город Святого Луки?

– Сейчас узнаешь.

Били его человека четыре, а точнее, сказать – только начали бить, и наверняка забили бы до смерти. Но тут в вечерних станционных сумерках над платанами и кипарисами послышался казённый соловей – милицейский свисток. Разбойника, сожравшего половину вагона, ещё немного попинали, поутюжили туфлями и поспешно скрылись в темноте.

– А может, пристрелить? – услышал он.

– Раньше надо было.

Не дожидаясь прихода милиции, выплёвывая крошево от выбитых зубов и приглушённо харкая кровью, он отполз куда-то в тёплую темень, пахнущую яблоками, грушами и прогорклым мазутом.

Обессилев после битья, он хотел перевести дыхание. Прилёг, на небо посмотрел, а там ни звёздочки. (Он лежал под вагоном). И вдруг – он чуть не вскрикнул! – чёрное, железом пахнущее «небо» над ним содрогнулось и медленно поплыло, наполняя землю железной судорогой. Он оказался в аккурат между рельсами – между колёсами какого-то длинного товарняка. Ни живой, ни мёртвый, он лежал – волос дыбом! – и молил Господа Бога только о том, чтобы никакая проволока, случайно прикрученная к железному брюху вагона, не зацепила бы его, не поволокла за товарняком.

Потом, когда железный гром уехал на колёсах, он долго ещё истуканом лежал между рельсами. Бездумно пятился на бриллиантово сверкавшее созвездие Южного креста и даже не заметил, когда заплакал.