Николай Гайдук – Волхитка (страница 61)
– Ты парень молодой и энергичный, – сказали работяги, стараясь быть серьёзными. – Займись этим делом.
– А как я им займусь?
– Ружьё тебе дадим. Сядешь ночью под мостом, покараулишь.
– Ружьё? – Кикиморов скривился. – Ерунда! Тогда уж лучше с демонитом караулить!
Мужики расхохотались. И долго потом – за спиною Кикиморова – переговаривались о том, что «заставь дурака богу молиться, он и мост взорвёт».
Задним числом легко сойти за умного – поругать недальновидных строителей-покорителей. Но правды ради надо бы и похвалить. На первых порах это племя скитальцев искренне верило в свою высокую и светлую звезду – в виде электрической лампочки. Люди жили без комфорта, в палатках, почти по-окопному, но жили, не тужили, полные задора и огня. Это была огромная и дружная, весёлая семья, которая, конечно, не без урода.
Таковым оказался огненно-рыжий Кикиморов.
Взрывные работы очень даже приглянулись Ворке – домашнее прозвище Варфоломея. Во-первых, таёжный воздух. Не шибает, как на бойне, – хоть затычку делай для ноздрей. Во-вторых, река под боком. Купайся, либо удочку бери, тайменя карауль на перекате, а то и просто так лежи себе на золотом песочке, загорая. Красота!
А самая главная прелесть крылась вот в чём. Имея сильный разрушительный характер, Ворка испытывал большущее и ни с чем несравнимое удовольствие, разрывая на куски дремучий покой беловодского края.
«Что там – бойня?! – восхищался он. – Тут земля, тайга в руках дрожит обречённой коровой и с копытков срезается в момент! Только шерсть шмотками шелестит в облаках! И за две, за три версты всё потеет со страху – на гнёздах и в берлогах! Летят и бегут без оглядки росомахи, волки, рысь, глухарь и всякая другая шелупонь!.. Да что тут говорить! Горы запросто кидаем к облакам! Плотина, бляха-муха! Сурьёзнейшая вещь! Скоро в каждом доме запылает лампопуля деда Кумача!»
С юмором у парня было туговато. Он поверил мужикам, что начальник строительства и в самом деле назначил большую награду за поимку «шибко грамотного преступника». И по вечерам – время от времени – Ворка затаивался в красноталовых кустах возле моста. Смотрел на плакат, где красовалась подновлённая надпись: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Терпеливо караулил. Курил по-воровски – в кулак. Ни на минуту, кажется, он не расслаблялся и ни отводил глаза от плаката. И, тем не менее, утром, когда только-только рассветало, плакат опять испорчен был непонятно откуда взявшейся «пылью».
Ворка начал злиться. Огненно-рыжие волосы на загривке царапал.
«Это уже интересно! – думал он. – Мне теперь и награды не надо. Я теперь буду бесплатно ловить эту падлу грамотную!»
Весенним утром Серьгу Чистякова дождик накрыл за деревней.
С восточной стороны светило солнце, а на западе клубились тёмно-фиолетовые тучи с белоснежным подбоем, и сыпались нечастые, но крупные капли, верховыми потоками ветра наносимые на округу. Пролетая солнечную полосу, обыкновенная капля преображалась: горела золотистым янтарным зернышком…
Глупые куры на краю деревни закудахтали. Распушили перья и, колыхая гребнями, вприпрыжку бросились – дармовое зернышко поклевать в полынях за околицей.
Врасплох застигнутый среди долины, Серьга промок, но был доволен. Замер, наблюдая.
Вершилось колдовство. Пронзительными солнечными иглами кто-то незримый вышивал на небе радужный узор. Луч втыкался в дождевую каплю, преломлялся в ней и словно тянул за собою цветистую нитку. И постепенно в воздухе рождалось узорное и длинное полотно. Ярким свежим колером трепетали – красный и оранжевый, жёлтый и зелёный, голубой и синий, и фиолетовый… Середина семицветной вышивки держалась в неведомых чьих-то высоких руках, а дугообразные края опустились на землю. Один скатился за тайгу, другой поблизости играл – за старыми стогами. Прошлогоднее подопревшее сено казалось грудой свежескошенных цветов. Светло-пегие гуси и утки возле стога в лывах – пышнее павлинов, нарядней жар-птиц…
Недалеко от стогов – навстречу Серьге – шла босоногая девушка. Сырое смуглое лицо озарено улыбкой, намокший волос прилип к щеке. И цветистый мокрый сарафан, сшитый будто бы из лоскута, оторванного от радуги, плотно прилегал к покатым бедрам.
Бывает знакомство, похожее на полузабытую давнюю встречу. В других мирах, в другой ли жизни, но эта встреча, кажется, с вами уже происходила.
Так и сейчас произошло. Заговорили просто и легко.
– Царевна плачет! – Серьга показал рукою вглубь долины.
– Где? Какая царевна? – девушка оглянулась.
– Так у нас в деревне говорят, когда дождь идёт под солнцем. А тебя Олеськой звать?
– А ты откуда знаешь?
– Знаю… Вы снова живёте на Чёртовом Займище? Не понравилось в деревне?
– Мне-то понравилось, да тятенька на Займище привык. А я разве брошу его? – Девушка улыбнулась. – Вот, иду в магазин. Мыла, дроби купить…
Она улыбнулась опять. Одарила дружелюбным взглядом – и ушла. И радугу словно с собой унесла на плечах – расписным коромыслом, такое создавалось впечатление: радужное семицветье с уходом девушки поблекло и растаяло.
Дождь кончился. Небо очистилось. Лишь изредка сверкала шальная капля – вонзалась в лужу, клацала в траве.
На обочине – среди бледно-желтых луговых марьянников и розоватого клевера – дымился узкий девичий след. Голубая, чуть примятая незабудка распрямлялась в ложбинке, где наступила босая пятка.
Серьга сорвал незабудку.
Стоял, смотрел кругом, и всё никак, никак не мог припомнить: куда он шёл? зачем? И вдруг возникло удивительное чувство: он сюда пришёл не сам; он сюда пришёл по Божьей воле. Так судьба распорядилась.
Поселок гидростроителей назывался – Благие Намеренья. К месту будущей плотины вела широкая добротная дорога: железобетонные плиты с клеймами здешнего завода. Идёшь и читаешь на каждом шагу: «Благие Намеренья», «Благие Намеренья»… Аж в глазах рябит от этих намерений…
По дороге двигался Варфоломей. Как самый молодой и скорый на ногу, он был отряжен гидростроителями в леспромхозовский магазинчик за продуктами – свой закрыт на ревизию.
Пришел на Седые Пороги. В магазинном дворе разгружали ящики с вином.
– Помочь? Или сами с усами? – Парень подмигнул раскрасневшейся продавщице.
– Чертяка рыжий! А то не видит он! – грубоватым голосом зашумела женщина, отдуваясь, вытирая пот с груди.
Они были знакомы. Очень близко. Разбитную Кланьку выслали из города – на так называемый «сто первый километр».
– Ну, ладно, хорошо. Как не помочь родимой!
Ворка с ходу вклинился в работу. Раскидал – что куда надо – за несколько минут и, довольный своей дуроломною силой, хохотнул без видимой причины. Выхватил бутылку из последнего ящика, кулаком шарахнул по зелёной заднице: пробка вздулась и вылетела с брызгами вина… Опрокинув посудину, парень моментально «перелил из горла в горло» – ручьём журчало. Глаза повеселели. Он ещё за одной потянулся.
– А ну, поставь! – одёрнула продавщица.
– Спишешь на «бой». Мне, что ль, тебя учить? – Ворка засмеялся, широко обнажив крепкие чистые зубы; по новой хлопнул в донышко и выпил.
– И льёт, и льёт! Как в прорву!
Он хохотнул. Губы вытер.
– Чего ты злишься, Кланька? Можно подумать, я тебя в разор введу!
– Не в разор, а нечего… Пьёшь, стоишь, как лошадь!
– Как жеребец, ты хотела сказать?
– Вот именно! Иди давай отсюда, зубоскал!
– Но, но! Я твой клиент! И ты мне не хами! – Ворка вскинул палец. – А то в книгу жалоб накатаю пару ласковых… Ты чего такая неродная стала? Женишка присмотрела себе, не иначе?
– Присмотришь тут. Один другого краше.
– Ты смотри! Я не ревную, но предупреждаю!
– Ну, конечно. Можно подумать.
– А чо тут думать? Кольца уже куплены! – заверил парень и, посмеиваясь, уточнил: – Поршневые кольца. Машина барахлит.
– Башка у тебя барахлит. Потому что барахла в ней много.
Год назад, когда Кикиморов своим пудовым молотом скотину молотил на бойне, когда Кланьку ещё не высылали на «сто первый километр», – неоднократно встречались в городе. И хорошо им было. И дело к свадьбе двигалось. А потом Варфоломей, не сказав ни слова, собрался и уехал на стройку века. Женщина, конечно, оскорбилась и в душе поклялась «наплевать на Ворку и растереть». Но сделать это оказалось не так-то просто. Огненно-рыжий чертяка словно поджёг её сердце. Хотя она старалась виду не показывать.
– А хорошее винцо! – Парень облизнулся. – Слышь, Кланька! Дорогое?
– По рубль пять.
– Ишь ты, бляха-муха! А пьется как по рубль семь! – Вытирая губы, он восхищенно посмотрел на ящики. – Надо прихватить для мужиков. Только денег маловато, жаль. Ты мне в долг не дашь?
– Давала, хватит! – отмахнулась продавщица и почему-то густо покраснела.
Кикиморов понимающе хмыкнул, любуясь гневным лицом подруги: такое нравилось ему особенно сильно.
– Эх, придется вынимать заначку… – Он полез куда-то в голенище сапога.
Через несколько минут он хорошо затарился продуктами, хмельным питьем и взвалил на плечи глыбу разбухшего рюкзака. У другого кого-нибудь от подобной тяжести треснул бы хребёт, а Варфоломей – как будто даже и не замечал поклажи. Стоял у прилавка, заигрывал.
– Я тут сеновал один приметил. Может, сыграем свадьбу вечерком? Сегодня или завтра?
– Не подкатывай! А то как тресну… вот этой штукой! – Продавщица вынула из-под прилавка новый, солидолом обмазанный серп. – Лыбится, черт! Как ни в чём не бывало!