Николай Гайдук – Волхитка (страница 63)

Отец больную поясницу потрогал. Чуть громче переспросил:

– Пожрать, я говорю, давал свинье?.. Оглох, что ль?

– Давал! Давал! – Серьга не крикнул и не рявкнул, а словно бы с потрохами вместе потянул из себя этот звероподобный звук. – Да-вал!

Кошка подскочила под столом и, поднимая волос дыбом на загривке, отлетела к порогу.

– Тю-ю-ю… гляньте на него, – растерялся Виктор Емельянович. – Белены объелся?

Серьга раздраженно вырвал томик Фета у отца из рук.

– Деревня, – прошептал язвительно. – Что с тобой разговаривать? Объелся, обожрался… одно только на уме!

Крестьянин помолчал в недоумении. Посмотрел на дверь – парнишка сердито выскочил.

«Кормил он свинью или нет? – подумал отец. – Как взбесился чертёнок. Это ученье до добра не доведёт».

Вздохнув, он положил очки на подоконник. Загрохотал железною заслонкой: подцепил ухватом в недрах русской печки и потянул к себе увесистый, горячий, жиром запотевший чугунок со щами… Наелся до «китайского спасибо» – громко и протяжно отрыгнул и, отдуваясь, вышел во двор.

Проверил корыто поросенка. Опустился в погреб и с недоумением заметил свежий надрез на сохатине. «Опять куда-то мясо пропадает, чёрт его! Кто же это повадился тушу строгать?..» Холод погреба до косточки пронял. Виктор Емельянович заторопился на солнышко. Жену увидел – пришла с фермы.

– Мать, ты сохатину не доставала из ямки? Нет?.. Ну, паразиты! Поймаю, руки-ноги повыдёргиваю!

– А чо такое?

– Лакомится кто-то в погребе у нас…

Он сел на сухое бревно возле ограды. Закурил. Жена, пристроившись рядом, закашлялась – пыхнул прямо в лицо.

– Фу, отворачивайся хоть! – помахала рукою. – Пообедал? Куришь-то.

– Да слава тебе, господи…

– А тот? Опять, поди, не ел?

– Тот?.. Тот поел, – нахмурился хозяин. – Беленою где-то угостили.

– А чего он? Стишки свои опять: бу-бу-бу-бу?

– Вот я и говорю: куда их стоко задают? Какую надо голову иметь, чтобы всё упомнить? Вот он и психует, окаянный.

Жена помолчала. Приблизилась.

– Викторушка, – начала доверительно. – Я сразу тебе не сказала, а надо бы. Он мне вчера… или когда? Позавчерась? Он говорит мне: жениться, мол, буду скоро, мама. А подпол как раз был открыт, мы с ним как раз картошку вынимали. Дак я чуть в подпол вниз башкой не навернулась! Ты что задумал, говорю? Не рано ли? Кто она такая? Показал бы. Покажу, говорит, только не скоро: ненашенская она. А я-то говорю ему, Викторушка… А он-то мне сурьёзно так говорит в ответ. Я, говорит, мама…

Хозяин сплюнул под сапоги.

– Хватит. Растрещалась, – сурово одёрнул, докуривая. – «Он говорит»! «Я говорю!» «Ты говоришь!» У тебя никогда ни черта не поймешь: кто кому сколько должен? Ты как будто кашу в лапти обуваешь… Нет, чтобы просто сказать, так всё время кругами, кругами… Ну, что? В чём дело? Жениться надумал? Эка беда! Женилка отросла, так пускай женится.

– Что ты болтаешь, Виктор? Он даже школу ещё не закончил!

– А я?.. Закончил школу, когда ты мне подвернулась на покосе? Чего молчишь, ногою землю ковыряешь, как курица?

– Другое было время. – Женщина вздохнула. – И школа на Порогах не стояла.

– Не в школе дело. Мне тогда скоко стукнуло? А ему сейчас? Вот то-то и оно!.. – Хозяин потёр поясницу. – Ладно, пора в мастерские. А с этим обормотом я потолкую вечером. Чую, куда наше мясо-то уходит. На Чёртово Займище. Я как-то утром его прихватил возле погреба. С ножиком. А теперь догадываюсь: если она нездешняя… Стреляного дочка, стало быть.

Согласно покачав головой, жена сказала:

– Я тоже так подумала, Викторушка. Мне даже сдается, что Ванюша Стреляный неспроста к нам в гости приезжал. Помнишь? Давненько, весной. Он тогда ещё говорил: «За младшеньким смотрите повнимательней, а то по льдинам бегать до добра не доведет…» Не помнишь рази?

– Да помню, помню.

– Ну, так вот… – Жена посмотрела на погреб. – Только зачем же мясо-то ему? Серёжке.

– Невесту на Чёртовом Займище кормит, – невесело пошутил хозяин, вставая с бревна и потирая саднящую поясницу.

– Викторушка! – в спину уже сказала жена. – Тебе на ужин-то чего сготовить?

Остановившись около калитки, он хотел ответить, но отвлёкся: посмотрел на тёмно-красный наличник, сверкающий свежим покрасом.

– Банка краски стояла в сарайке. Ты не брала? А куда ж тогда она пропала?

– Так ты же красил… – Жена показала рукой на окно.

– Я одно только покрасил. Ты что, не видишь? – Виктор Емельянович сердито сплюнул. – Это что за дом такой? Мясо тянут из-под носа, краску тянут. Живёшь, как этот… как во вражеском стане!

За его спиной калитка хлопнула так, что воробьи горохом посыпались с дерева, стоящего через дорогу.

Стреляный Иван Касьянович, долгие годы тосковавший о своей любимой персиянке, в народе прозывался не иначе как Иван Персияныч. Он был ещё крепкий мужик, но уже со старческими странностями. Белую шляпу в городе купил, серебряную серьгу в ухо вдел и разгуливал в таком наряде, не замечая усмешек гидростроителей: свои-то привыкли давно.

Иногда, по случаю большого праздника – например, день рожденья Олеськи – он катал по тракту свою «белую принцессу» на лошадях в обнимку с цыганами. Но это случалось всё реже. Цыгане объезжали стороною развороченные бульдозерами беловодские долины, вырубленные рощи, захламленные сосняки.

В чайную на тракте – или в Гостиный двор – Иван Персияныч перестал заглядывать. Время лечит: затихла в сердце боль-мечта о персиянке. В мечтах сейчас одно: Олеську выдать замуж да внучка бы на коленях успеть покачать.

Но однажды дёрнул чёрт – пришел в Гостиный двор за куревом. В деревню – показалось – далеко. Пришёл, два стакана чаю взял – душу отогреть. Сидел возле окошка, смаковал. А потом – слово за слово – Иван Персияныч разговорился с незнакомым рыжим парнем, сидящим за столиком напротив. Парень, как видно, сидел давненько; водку стаканами плескал в широкий рот – что кипяток на холодную каменку. Не пьянел. Держался независимо. На слово скуп, но руки – сразу видно – работящие. Две рыжих кувалды лежат на столе – в них даже стакана не видать.

Этот парень сам к нему подсел.

– Рюрик! – шутливо представился, пожимая ладонь Стреляного. – У меня серьёзный разговор. Но сначала, дедуля, по гранёной чарочке давай-ка долбанем… Что? Не пьёшь? А пиво? Эй, ребятишки! Пиво сюда и тарелку с вареными раками!.. Свежее? Нравится? Ну и дуй на здоровье. А разговор такой. У тебя товар, а у меня купец… Я понятно говорю? Что в тарелке увидел?

Отпив полкружки, Иван Персияныч очумело уставился на блюдо с вареными раками. Зажмурился. Головою тряхнул.

– Даже с пива пьянею, – пробормотал. – Раки у меня перед глазами скачут. Во, Рюрик, смотри…

Крупный рак пошевелил красными клешнями, перевернулся со спины на брюхо и упал с тарелки на грязную столешницу.

Наблюдая за стариком, огненно-рыжий парень усмехнулся. Пожал плечами.

– Нормально. А в чём дело? Обыкновенные вареные раки. Все на месте – один к одному. – Он опять усмехнулся. – Я могу тебе открыть секрет.

– Какой?

– Если шея варёного рака согнута… – Парень пальцем показал. – Видишь? Если согнута, значит, рак живьём варился. Значит, свежий. А если шея прямая – варили дохлого.

Слушая парня, Иван Персияныч обалдело смотрел на рака, ползущего по полу – всё дальше от стола. Зажмурившись на несколько мгновений, Стреляный потеребил серебряную серьгу – нарочно дергал себя за ухо, чтобы отрезветь от боли.

– Совсем старик уже, наверно, выжил из ума, – признался он, глядя на шагающего рака.

За спиной захохотали, потешаясь.

В этом Гостином дворе широкоплечие краснолицые весельчаки время от времени устраивали вот такие фокусы: живого рака водкой накачали, положили в тарелку и «присыпали» варёными; сонный рак поначалу лежал смирнёхонько, а потом… потом человеку начинало казаться, что он допился до чертиков.

Ванюша Стреляный ни разу в жизни так не напивался, вот и решили над ним пошутить, намекнуть, что и он до чертиков надерётся когда-нибудь.

Глядя на мордастых зубоскалов, Иван Персияныч догадался, в чём дело. Набычился. Хотел в сердцах тарелку смахнуть со стола, но удержался; только этого и ждут – погоготать. Новые хозяева давно распоряжались в этой чайной. Новые порядки завели. Терпи теперь, не лезь к ним со своим уставом.

Стараясь быть спокойным, он обратился к парню:

– Так что ты там бухтел насчёт товара и купца?

У рыжего парня за пазухой в это время что-то шевельнулось и тихохонько вроде заскулило. Стреляный смущённо пожевал губами, но промолчал, решив не удивляться. Снова какой-нибудь фокус.

Рюрик улыбнулся, ладошку за пазуху сунул.

– Проснулась, душа моя? – ласково спросил он, выволакивая за шиворот белого волчонка, вернее – волчицу, крохотную, маленькую, пока что куколку, беспомощно сучившую ногами над столом.

О том, что это волчонок, а не щенок собаки – говорили многие приметы. Широкая пасть, чёрный, немного заостренный конец хвоста и очень толстые крепкие уши, внутри густо поросшие короткими волосами; и пушистая мягкая шерсть с подпалинами – рыжеватыми пятнами на лапах и на мордочке (у парня виски с такою же подпалиной – неуловимым образом это объединяло их, роднило). И ещё заметил Ванюша Стреляный: когда волчицу-куколку стали извлекать из тёмной пазухи – в глазах загорелись зелёные фосфорические горошины.