Николай Гайдук – Волхитка (страница 64)
Позднее Иван Персияныч узнал и то, что парня зовут Варфоломей, а не Рюрик – это он пошутил; и то, что в чайную пришёл он погреться после волчьей облавы. Но это – поздней. А тогда, за столиком, его как будто громом поразило. Как будто он волчат не видел в жизни. Страх и ужас охватили…
– Да ты не бойся, дед, мы не кусаемся! – Парень подмигнул ему.
– А я чего?.. Я ничего… – пробормотал побледневший Иван Персияныч.
– Я вижу, как ты «ничего»… – В одной руке затиснув белого щенка, парень взял стакан с недопитой водкой, поднес к сырому носу звереныша, и снова обратился необычайно ласково: – Ну, пей, душа моя!
Волчица-куколка потешно морщилась и воротила рожицу от ядовитых запахов. Неокрепший рык, зарождаясь в нежном шелковистом брюшке, глухо вырвался сквозь крупные оскаленные зубы. В зрачках мелькали то беспомощность, то совсем недетский огонёк, грозящий обернуться будущим пожаром.
– Ну, ладно… – Стреляный поднялся. – Мне пора.
– Погоди. Ведь мы же не договорили.
– О чём?
– О самом главном. Сядь! – Голос был у парня тихий, но властный. – Я из поселка Благие Намеренья. И намеренья у меня самые благие, – скаламбурил он, улыбаясь. – Слышал я: дочка твоя спит и во сне видит шкуру белой волчицы. Могу подарить. Видишь, какой я богатый купец. А у тебя товар. Уразумел? Рюрик сватается. Руку и сердце, можно сказать, просит. А я очень редко прошу. Так беру, без спросу.
Ничего особенного не произошло, но Иван Персияныч какое-то время сидел, точно обухом ушибленный. Потом, глядя под ноги, молча поднялся, быстро вышел вон – подальше от подобных женихов.
Язык мой – враг мой. Сожалел Ванюша Стреляный: всем подряд на тракте расхваливал свою Олеську. Но это ещё полбеды. Далёкими зимними вечерами зачем он сочинял ей сказки и обещал «хоть из-под земли достать шкуру белой волчицы»? Много лет миновало, забыл он о том несерьезном, мимоходом оброненном слове, а теперь, отдаляясь от чайной, Иван Персияныч уносил в душе предчувствие какой-то неминуемой беды.
Чудак Чистоплюйцев повстречался на тракте. В руке ведро позванивало.
– Прости, Ванюша. Я с пустым иду… Пересохли мои родники! Худо дело! – пожаловался чудак. – А дальше и того хужее будет, я так своим скудным умишком сужу. Не только родники пересыхают – душа и совесть!
– Люди заместо души – волчицу за пазухой носят, – начал Иван Персияныч рассказывать о происшествии в чайной.
Чудак нахмурился. Фамильный самородок за пазухой поправил (всегда носил под сердцем, но никому не показывал; если кто и видел, то случайно).
Вздохнув, он посоветовал старинному товарищу:
– Вам надо как можно скорее покинуть Чёртово Займище.
– Да мы уже раз уезжали. Не пожилось нам на стороне.
– Персияныч! Миленький! Я не могу тебе всего сказать! – признался Чистоплюйцев. – Но будущее может быть таким, какого ты даже и врагу не пожелаешь!
Избушка на Займище. Вечер. Тихо-тихо кругом. Только изредка погоныш на болоте голос подаёт. Запахи под вечер сгустились в тёплом воздухе – словно болотные духи в обнимку с духами лесными и озёрными в этот час колдуют и чаруют, наполняя душу той поэзией, которой, может статься, никогда и не было на свете. Но если есть в душе твоей любовь, так, значит, и поэзия с тобой…
Золотым пятном – внизу перед окном – подрагивал свет, смутно озаряя спутанные травы и цветы. И по этим травам, по цветам – оставляя тонкий след на свежих росах – проскользнула чья-то загадочная тень.
Тень затаилась у окна. Тень перестала дышать и двигаться.
Чьи-то глаза наблюдали за девушкой.
С вечера Олеська ждала отца, зачиталась и вот уснула при свете тонкого огарка: смуглое, от мира отрешённое лицо её повернуто в сторону раскрытого окна.
Склоняясь к самым ставням и осеняя шторы, на неё с весёлым любопытством поглядывала вешняя загадочная мгла. Ветерок струился, звёзды перемигивались в небе и в пруду за частоколом. Месяц, бравый парень с красными усами, словно только что винца хватанул из кружки и усы ещё не промокнул – месяц по-над поляной стоял, косым плечом приткнувшись к раскидистой кедре. Месяц перестал мигать-моргать, очарованный картиной, которая открылась посреди топучего болота, – в просторном переплете немудреного крестьянского окна. Много всяких златокудрых видел Месяц за свою ни конца, ни края не знающую жизнь; графиням, принцессам, королевам беловодским путь-дорожку освещал; но этакое диво он впервые встретил на земле. На небе-то, конечно, есть, в раю. Но чтобы здесь, среди огромного болота, расцвела вдруг подобная лилия… Боже! Как я это проглядел? Да где я раньше был, куда светил, чудак? Только сюда надо светить, только сюда – и днём и ночью: охранять покой и любоваться, не помышляя даже поцеловать следы её ступней…
Сияет Месяц!..
И Серьга Чистяков сияет всей душой, украдкой наблюдая за своею ненаглядною Олеськой. Нехорошо подглядывать? А он и не хотел. Просто глаз не может оторвать.
Девушка спит беспечно, глубоко, самозабвенно. Откинут край цветистого пододеяльника: обнажились калиновые ядрышки грудей; тугое смуглое бедро виднеется; угловатое колено с цыплячьим жёлтым пухом возле чашечки; три чуть заметных родинки рассыпаны под грудью: размеренно и сильно сердце «клюет» в ребро – родинки испуганно подрагивают; и так же – сердцу в такт! – пульсирует сонная артерия на шее и синеватая изогнутая жилка на виске: неслышный вдох и выдох волнует на белизне подушки вороные волосы и, отзываясь мимолетным юным каким-то сновидениям, девичьи розовые губы трогает полуулыбка…
Боже, боже! Как ты силён в своих мечтах о красоте! Какие райские плоды ещё встречаются на твоем бессмертном Древе Жизни!
От Гостиного двора, или от чайной, говоря по-старому, до дому идти недалеко. Если ты, конечно, тверёзый человек. А ежели маленечко того… дорога может показаться и длинной, и многотрудной.
– Баба мерила клюкой, да махнула рукой… – ворчал Ванюша Стреляный, шагая привычным путём, который теперь казался чуть ли не бесконечным.
Под ногами постоянно хлюпало, а где-то в глубине Чёртова Займища филин хохотал, как пьяный дурень в чайной. Потом под ногами зашуршала сухая прошлогодняя листва, сухая ветка щёлкнула – это значит, Иван Персияныч добрался до Сухого Гребня. Значит, скоро будет огород, клочок плодородной землицы, который Иван Персияныч с большим трудом отвоевал у матушки-природы; столько тут пней, столько всяких корней – змеями подземными расползлись на все четыре стороны…
«Жалко всё это бросать! – подумал Иван Персияныч. – И в то же время нельзя не прислушаться к тому, что сказал Чистоплю…»
Обрывая свои раздумья, он отчего-то насторожился, подойдя к избе. Он заметил мелькнувшую лёгкую тень. Сначала подумал – поблазнилось. Нет. В самом деле. Фигура человека отделилась от окна и бесшумно прянула через ограду.
Собака, находившаяся неподалеку, почему-то промолчала, только цепью звякнула, поднимаясь навстречу хозяину.
«Пригрезилось, однако!» – успокоил он себя, по привычке запуская руку в густую и грубую шерсть волкодава – потрепал по холке, почесал за ухом. У него и в мыслях даже не было, чтобы такую лютую зверину, как этот тёмно-серый волкодав, кто-то мог прибрать к рукам – прикормить.
И вдруг он снова отчего-то насторожился. Подошёл поближе и нагнулся – плохо было видно при свете месяца.
Возле конуры лежали свежие куски сырого мяса. Волкодав облизывался и виновато – так, по крайней мере, показалось – виновато, проказливо поглядывал на хозяина.
У проснувшейся дочери Иван Персияныч узнал, что никакого мяса вечером она ни крошки не давала Волкодару; так они звали пса.
– Я тоже не давал. А кто ж тогда?
– Может, сам кого-нибудь поймал? – предположила Олеська. – Помнишь, в прошлом году…
– Помню, – задумчиво сказал отец. – Только что-то здесь не то… Я посмотрел на мясо – ни шерсти нет, ни пуха.
– Ну и что?
– А то, что Волкодар поймал куски, уже кем-то отрезанные. Понимаешь? Кто-то её прикормил, нашу псину.
– Да ты что? – Олеська не поверила. – Да кто бы это смог? Да ни за что!
Озадаченный отец, опять и опять вспоминая предупреждение Чистоплюйцева, закурил.
– Уезжать, наверно, будем с беловодской стороны, Олеська.
– Почему? Куда?
– Пока не знаю…
– Ну, а зачем говоришь?
– А затем и говорю, что будем собираться! – Он глубоко затянулся. – А то как бы не было чего…
– Мы уезжали уже! Хватит!
– Ты голосок-то не подымай. Не надо. Всё равно будет так, как скажу.
– А я не поеду! – заупрямилась дочь. – Мне и здесь хорошо!
Олеське давненько хотелось признаться: парень встретился ей по душе – Серьга Чистяков, вот и неохота уезжать. Может, она и призналась бы этим вечером, но…
Произошло непредвиденное.
Когда Ванюша Стреляный курево покупал, шутники из чайной в пачку ему подсунули две папироски с сюрпризом: табак перемешан с порошком гашиша; нескольких затяжек хватает для того, чтобы мозги «поплыли набекрень».
– Поедешь! Никто тебя и спрашивать не станет! – грубо, как никогда, прикрикнул Иван Персияныч, отведав приятной отравы.
Дочь удивлённо посмотрела на него; необычный голос и необычно ярко блестящие глаза показались ей пугающе странными. Она и раньше видела папку под хмельком, но чтобы вот так…
Зрачки его ещё сильней расширились – и он увидел мир, доступный только «зачарованному» зрению.
Стены в доме вдруг исчезли – сильный ветер с болота рванулся и в дальних соснах клекот колокольчика возник. Потом лихая песня под гармошку, голоса и чей-то громкий смех. И подъехали к Чёртову Займищу серые в яблоках кони. Ванюша Стреляный увидел свою ненаглядную персияночку, распахнул объятья, улыбнулся: