Николай Ежов – От фракционности к открытой контрреволюции. Нарком НКВД свидетельствует (страница 87)

13. Дагин Израиль – бывший начальник 1-го спецотдела ГУГБ НКВД известен как доверенный человек Фриновского по заговорщическим контрреволюционным делам.

14. Алёхин Михаил Сергеевич – бывший начальник 2-го спецотдела НКВД известен как участник заговора, выполнявший особо секретные задания.

15. Коста Мария Нестеровна – бывший помощник начальника секретариата НКВД, известна, со слов Фриновского как абсолютно преданный ему человек, умеющий хранить тайны, человек, которому можно доверять. Коста была известна Фриновскому по работе на Северном Кавказе и считала себя ученицей Курского и Фриновского.

16. Колесников Константин Александрович – бывший личный секретарь Фриновского в НКВД, его секретарь в наркомате военно-морского флота и затем – зам. начальника АХУ этого наркомата. Известен мне со слов Фриновского с характеристикой преданного ему своего человека, выполняющего его особые поручения. Колесников, до перехода его в распоряжение Фриновского, был личным секретарём и доверенным человеком арестованного заговорщика Миронова Сергея Наумовича – бывшего начальника УНКВД по Новосибирской области и затем последовательно работавшего полпредом СССР в Монголии и заведующим 2 Восточным отделом НКИД. Колесников был в курсе всего происходившего на квартире и даче Фриновского.

17. Лукьянов Николай Захарович – бывший сотрудник для особых поручений при Фриновском и затем – начальнмк части 3 отдела ГУГБ НКВД. Известен мне как близкий к Фриновскому человек, исполнявший его специальные задания по заговору.

18. Миндаль Семён Яковлевич – бывший для поручений при Фриновском и затем – зам. начальника секретариата наркомата военно-морского флота СССР. Известен мне со слов Фриновского как его доверенный человек с июня 1938 года.

19. Грушко Юрий Михайлович – бывший для поручений при Фриновском в НКВД и наркомате военно-морского флота. Известен со слов Фриновского…[258]

Получается, что готовились террористические группы, но ни одного теракта они не совершили. Якобы готовился переворот, но он так и не начался. Насколько правдивы такие признания?

Ульмер продолжал: «Согласно решения ЦК ВКП(б), НКВД должен был проводить операцию по ликвидации контрреволюционной базы и очищению страны от кулацких и уголовных элементов, ведущих активную контрреволюционную работу и систематически занимающихся уголовной деятельностью. Изданная по этому вопросу директива (оперативный приказ 447) соответствовал решению ЦК ВКП(б). Однако, в процессе его выполнения были сознательно допущены явные его извращения, а затем и полный произвол. Установленные ЦК ВКП(б) цифровые, количественные ограничения размаха операции в заговорщических целях были превышены в 4 – 5 раз; под категории кулацких и уголовных элементов, дела которых подлежали рассмотрению в упрощённом порядке на тройках, подводились участники контрреволюционных право-троцкистских, эсеровских и других групп и организаций, причём по их делам следствие проводилось на скорую руку; упрощённое рассмотрение дел и полная бесконтрольность были использованы для устранения нежелательных местным органам НКВД лиц. Были организованы полный произвол, нарушение и извращения самых элементарных положений карательной политики. Используя право упрощённого рассмотрения дел, руководители местных органов НКВД обратили его на разгром партийных и комсомольских организаций, на террор по отношению к населению, на создание массовых недовольств партией и правительством.

Весь этот чудовищный разгул поощрялся и направлялся Ежовым и Фриновским. Делалось это с клеветнической мотивировкой, что мы выполняем решение ЦК ВКП(б).

Учётом данных местам так называемых лимитов по кулацкой операции и человеком, у которого сосредотачивались материалы (докладные записки по операции) был я. Произведя подсчёт по областям этих лимитов, я доложил их Фриновскому. Последний выругал меня и сказал, что мои подсчёты – филькина грамота, что цифры – значительно больше и приказал мне справиться у Шапиро (секретаря Ежова). Из разговора по этому вопросу с Шапиро я узнал, что Ежов самостоятельно увеличил цифры лимитов, но сколько и кому Ежов дал лимитов по телефону, Шапиро точно не знает…

Когда из разных мест в прокуратуру стали поступать жалобы и заявления граждан о произволе, творимом органами НКВД, и прокуратура стала ставить вопрос о пересмотре некоторых дел и принятия мер к прекращению произвола, то Фриновский дал мне чёткую антисоветскую установку не обращать на эти требования внимания.

Отдельные представители Прокуратуры СССР приходили к Фриновскому за результатами своих запросов. Фриновский вызывал меня и, в присутствии прокурора, давал указание своевременно отвечать на письма от прокуратуры, а после ухода прокурора Фриновский мне говорил, чтобы я ответов не посылал.

Выполняя эту установку Фриновского, я тормозил дачу ответов прокуратуре и не принимал мер к производству расследования по требованию прокуратуры»[259].

Звучит это неправдободобно. Как бы не извращали практику террора Ежов и руководство НКВД, но решение попирать только что принятую конституцию и расстреливать без суда по спискам и лимитам исходило от политбюро ЦК ВКП(б) и её вождя И. В. Сталина. Хотя, разумеется, как обоснованно показал В. Н. Земсков 97,5 % населения СССР не подвергалось политическим репрессиям ни в какой форме.

Поверженного наркома превратили в «козла отпущения», вокруг него «выжигали землю». 21 января 1940 года были расстреляны: брат Ежова – Иван (1897 – 1940), племянники Ежова – Анатолий Николаевич (1911 – 1940) и Виктор Николаевич (1913 – 1940) Бабулины, телохранитель Ежова Василий Николаевич Ефимов (1898 – 1940), бывший особоуполномоченный при народном комиссаре НКВД Владимир Цесарский (1895 – 1940). 22 января был расстрелян сын 1-го заместителя Ежова в НКВД Олег Фриновский (1922 – 1940). 24 января был расстрелян бывший заместитель наркома НКВД Ежова Семён Жуковский (1896 – 1940). 25 января были расстреляны подруги жены Ежова: Зинаида Авельевна Кориман (1899 – 1940) и Зинаида Фридриховна Гликина (1901 – 1940). 27 января была расстреляна референт секретаря ЦК ВКП(б) Н. И. Ежова Серафима Александровна Рыжова (1898 – 1940). В том же январе 1940 года был расстрелян гомосексуальный партнёр Ежова Владимир Константинов. 2 февраля 1940 года расстреляли Роберт Индрикович Эйхе (1890 – 1940). 3 февраля 1940 года был расстрелян шурин Ежова Илья Соломонович Фейгенберг (1893 – 1940).

1 февраля 1940 года Сергиенко, ставший к этому времени майором и заместителем начальника следственной части НКВД, подписал обвинительное заключение по делу Ежова. Оно занимало семь машинописных страниц, но если сформулировать его коротко, то Ежова обвиняли в том, что он:

1. Являлся руководителем антисоветской заговорщической организации в войсках и органах НКВД.

2. Изменил Родине, проводя шпионскую работу в пользу польской, германской, японской и английской разведок.

3. Стремясь к захвату власти в СССР, подготавливал вооруженное восстание и совершение террористических актов против руководителей партии и правительства.

4. Занимался подрывной вредительской работой в советском и партийном аппарате.

5. В авантюристско-карьеристских целях создал дело о своем мнимом «ртутном отравлении», организовал убийство целого ряда неугодных ему лиц, которые могли бы разоблачить его предательскую работу, и имел половые сношения с мужчинами (мужеложство).

В тот же день Берия приехал в «Сухановку» и допросил Ежова. О чем они говорили, осталось неизвестным, но, скорее всего, Берия традиционно обещал бывшему наркому сохранение жизни в обмен на признание всех обвинений на суде. Ежов ему не поверил, потому что сам неоднократно давал такие обещания, не собираясь их выполнять.

2 февраля 1940 года на подготовительном заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР было решено заслушать дело Ежова в закрытом заседании, без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей, с применением закона от 1 декабря 1934 года. Суд над Ежовым состоялся на следующий день. На суде Ежов отказался от своих следственных признательных показаний и заявил, что шпионом никаких разведок он не был, заговорщической деятельностью не занимался и террористического акта на Красной площади 7 ноября 1938 года не готовил. К моменту суда над Ежовым начальник Отдела охраны ГУГБ НКВД И. Я. Дагин и заместитель Ежова в НКВТ Е. Г. Евдокимов уже были расстреляны.

Поэтому ВКВС, вопреки собственному вчерашнему решению не вызывать свидетелей, вызвал бывшего первого заместителя Ежова в НКВД М. П. Фриновского. Тот подтвердил, что Ежов завербовал его в заговорщическую организацию и прочие признания на следствии. Ежов отвечал, что всё это клевета. В своем последнем слове он, в частности, сказал:

«После разговора с Берия я решил, лучше смерть, но уйти из жизни честным и рассказать перед судом только действительную правду. На предварительном следствии я говорил, что я не шпион, что я не террорист, но мне не верили и применяли ко мне сильнейшие избиения. Я в течении 25 лет своей партийной жизни честно боролся с врагами и уничтожал врагов. У меня есть и такие преступления, за которые меня можно и расстрелять, я о них скажу позже, но тех преступлений, которые мне вменили обвинительным заключением по моему делу, я не совершал…