Николай Ермаков – Луна над Славутичем (страница 15)

— Да вот, — махнул я в сторону стола, — Сидел я тут спокойно, никому не мешал, а тут откуда ни возьмись подъехал этот тип, в красной рубашке…

— Мокша, — вставил Маркел.

— Ага, Мокша. И говорит мне этот тип Мокша, мол, я забираю эту красну девицу себе, а ты, ну то есть я, не мешайся. Ну а я вот не согласился, копье взял, однако этот недоумок, — я кивнул на раненного, — На меня полез. Вот и пришлось его поранить.

— Дурень этот Мокша, потому его так и прозвали, сосем разум потерял, — прокомментировал мой рассказ ещё один сосед, Фёдор, гончар.

— А кто он такой вообще, этот Мокша? — поинтересовался я.

— Так-то его Всеславом назвали, — начал рассказывать Федор, — Отец его, Годияр известным купцом был, но в прошлом году помер, так этот Мокша главой рода и стал, а ведь ещё дурак дураком совсем, и если бы Путята, тесть его, за делами не приглядывал, то уж, наверное, спустил бы всё своё наследство в реку.

— Так он что, женат? — удивился я.

— Ну да, говорю же, на Путятиной дочке Зоряне женат, только она за пять лет одну девочку родила, да и та померла через год. Вот Мокша и задумал, видно, вторую жену себе взять, чтобы детей нарожать. Однако не стал, как все нормальные люди делать, а сдуру пошёл силой забирать. Но оно и не удивительно — он ведь древлянского племени, хоть мать и полянка, а от них ничего хорошего отродясь не было…

Тут подошел Ферапонт и мне пришлось снова пересказывать всю историю.

— Это хорошо, что ты его не убил, — произнес дед по окончании рассказа, — Ибо сказано в святом писании, не убий! Но оставлять этого так нельзя, надо князю пожаловаться, да и с Путятой поговорить не помешает, он человек разумный, хоть и язычник.

Тем временем Света сообщила, что всё готово, и я, сунув стонущему охраннику в рот ветку, снял повязку, промыл рану на ноге, наложил четыре шва и плотно забинтовал, предварительно подложив подорожник.

— Вон как ловко получается, — прокомментировал мои действия Федор, когда я занялся рукой, — Молчан за шитьё по три медяка за такую рану берет, а опосля всё одно, половина гниет да помирает.

— Так на всё воля Божья, — кивнул я, делая узелок, — Помереть ведь и без раны можно, к примеру строит себе человек на год планы — как он дом построит, сына женит, урожай соберет, а потом раз — заболел да и помер через пару дней. И раны никакой не было.

— Мои философские рассуждения прервала реплика Маркела:

— Дружинники княжеские идут! Небось Мокша к Ярославу жаловаться побежал! Совсем он сдурел!

Я к тому моменту шитьё уже завершил, и, когда дружинники подошли к моему забору, заканчивал накладывать повязку. Подняв голову, я увидел Радомысла, за спиной которого стоял десяток дружинников с хмурыми лицами.

— Скор, князь Ярослав требует тебя к себе на суд! — строго приказал десятник.

— А что случилось? — как ни в чём ни бывало, поинтересовался я, поднимаясь с земли и отряхивая руки.

— Купец Всеслав пришел с жалобой, что ты напал на него и убил его человека Горана.

— Никого я не убивал, вот, смотри, — я показал на охранника, — живой он, да и нападал не я, а он, вломился ко мне во двор и копьём угрожал, да вот у людей спроси!

Десятник бросил взгляд на раненного Горана, который сидел прислонившись к забору, оглядел моих соседей, которые в разноголосицу подтверждали мои слова, поле чего хмыкнул в усы и уже более дружелюбно произнес:

— Всё равно надобно идти к князю, раз жалоба есть!

— Ну раз надобно, то пойдем, только вот с этим, — я показал на раненого, — Что делать? Оставлять я его у себя не хочу, мало ли что ему в моё отсутствие в голову взбредет, может опять к невесте моей полезет?

Радомысл задумчиво почесал голову, оглядел собравшихся мужиков и спросил:

— А лошадь с телегой тут есть у кого-нибудь?

— Есть, как не быть, — подтвердил Ферапонт, — Только они все делом сейчас заняты: Зосима уголь и дрова возит, Захар за глиной поехал, А Евстрат ещё вчера горшки к повелянам повез, только через два дня должен вернуться, если, конечно, не загуляет, как в прошлый раз, тогда ведь как получилось: приехал он с горшками, а там у старейшины Мирояра внук родился, так они три дня гуляли, даже вино ромейское пили, ну и мед, как полагается, вот Евстрат на радостях у одной вдовушки там три ночи рогом своим застоявшуюся целину и вспахивал. А эта вдова вообще третьей женой того самого Мирояра считается, потому как её муж Радослав, который помер, был младшим братом Мирояру, но он её совсем не охаживает, слабоват уже для этого.

— И что, побили этого, как там?.. — спросил десятник заинтересовавшийся историей.

— Евстрата, — ответил Ферапонт, — Нет, не тронули, наоборот, пообещали наградить, если вдова сына родит, а то ведь от Радослава только две дочки и осталось. А Евстрата тут побили уже — жена его, Пелагея шестом отходила до синяков, когда слухи дошли, а потом ещё и отец Ефимий епитимью строгую наложил.

— Неправильно это у вас, — покачал головой Радомысл, — Муж должен жену бить, а никак не наоборот.

— Так он её и лупит, когда та заслужит, а тут он нагрешил, вот она ему и накостыляла.

— Всё равно неправильно! — твердо отрезал дружинник и спросил, — А что у повелян, получается, своих гончаров нет?

— Как нет, есть конечно! — ответил Ферапонт, — Только они большие горшки делать не умеют, криворукие.

— Ну почему сразу криворукие? — вступился за незнакомых ему повелян дружинник, — Большие горшки вообще мало кто умеет делать, тут ведь и глину надо лучше подбирать, и печь должна быть подходящая, да поди и другие хитрости есть.

А я молча стою и слушаю, как старшие товарищи какую-то чушь обсуждают, и встревать не могу, потому как я здесь самый младший. И другие мужики тоже стоят, головами заинтересованно кивают.

Ферапонт с Радомыслом ещё минут пять обсуждали местных гончаров — у кого из них горшки крепче да больше, а потом десятник всё же вспомнил, зачем он сюда пришел и посмотрев на меня, произнес:

— Ну так что стоишь, Скор, идем к князю!

— А с этим, — я снова показал на раненого, — Что делать?

Радомысл задумчиво почесал голову, и с надеждой в голосе спросил Горана:

— Так ты что, сам идти не можешь?

— Нет, — помотал тот головой, — Нога болит, не дойти мне!

Десятник вновь погрузился в размышления, которые были прерваны другим дружинником:

— Тут неподалеку мой брат двоюродный живет, Ладок. У него кобыла с телегой есть, и он дома сейчас должен быть.

Лицо Радомысла озарилось оскалом:

— Так давай, бегом к нему! А то мы из-за тебя уже битый час тут стоим, а там нас князь дожидается!

Дружинник бегом рванул по улице, а я попросил Свету принести квасу. Та вскоре принесла кувшин литра на три, который тут же пустили по кругу.

Ох, хороша у тебя девка, Скор! — глядя вслед моей невесте, произнес Радомысл, — За такую и убить не зазорно! Чую я, ещё не раз придется тебе к Ярославу на суд ходить, так что, копи деньги!

— А деньги зачем? — удивился я.

— Как зачем? Виру платить! Вот если бы ты Горана убил, с тебя князь самое меньшее три золотых бы потребовал.

— Так он же сам напал! — ещё больше удивился я.

— Вот потому и три, а если бы ты первый начал, тут уж меньше десяти никак!

— А если нету?

Ну, придумали бы что-нибудь! — Радомысл многозначительно посмотрел в сторону полуземлянки, где скрылась моя невеста, — А можно душегуба и родичам убитого отдать — раньше так только и делали.

— А если на поединке?

— Ну коли князь поединок разрешил, то можно, но он этого не любит, старается вирой да миром споры улаживать, а вот отец его, Святополк, тот наоборот, любил на драку хорошую посмотреть, бывало, что каждый день поединки в крепости были.

Тут появился дружинник с телегой, на которую быстро погрузили Горана, и я с дружинниками направился к княжьему городу. Ферапонт и большинство соседских мужиком пошли следом.

— Помнишь, Скор, ты рассказывал, как на тебя тати напали? — завел разговор Радомысл по дороге.

— Угу, — кивнул я.

— Сходили мы туда тремя десятками. Нашли трупы тех двоих, что ты убил, тати их раздели и бросили, а сами ушли незнамо куда, местные раньше много раз их видели, но принимали за охотников, дичь у них на хлеб да молоко меняли, говорят, вроде, из древлян те были. А рядом с брошенной стоянкой в овражке дюжина тел раздетых, — дружинник в сердцах сплюнул, — Вот такие вот охотники! Если бы не ты, получается, они бы там ещё долго так охотились…

— Радомысл, — решил я задать давно интересовавший меня вопрос, — А вы с людоловами что делаете?

— Да то же, что и с татями, — ответил он, — Убиваем, если застигнуть их с невольниками получается. Только Днепр полностью не перегородить, они мимо нас ночью за островами ходят. Уж больно доходное это дело, ромеи за рабов хорошо золотом платят! А им тут, кроме нас, больше никто и не мешает. Проскользнут мимо Харевы, а там уж до роменов рукой подать.

— А что, ромены им помогают?

— Угу, они ведь, хоть и говорят по-славянски, себя потомками ромеев считают, на других свысока смотрят и продавать славян в неволю для них незазорно.

Вскоре мы, за разговорами, подошли к частоколу княжьего города, но стражники, стоящие у ворот, сообщили, что князь никого не принимает, потому что обедает.

— Ну вот, промешкались, теперь ждать придется! — расстроился дружинник.

— А он потом ещё и отдыхать будет? — спросил я, памятуя о местных обычаях.