Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 56)
Когда толпа удалилась вперед, они двинулись вслед.
Глубокая выемка со светлыми рельсами и яркой луной сбоку была как освещенная улица. В случае чего тут уж никуда не скроешься: по краям — налитые вешней водой канавы и крутые откосы, поднимающиеся до самого неба…
Совсем немного постояли, а рядом целый базар собрался. Инвалид застучал костылем, и старик с чемоданом оказался тут же, и хлюпающая девочка… Шпанистые мальчишки зашныряли вокруг.
Довольно далеко уже горбатились под луной мешки и неясные фигуры ушедшего вперед табора, который Кланя предусмотрительно пропустила. Она повела свое воинство, не слишком торопясь, придерживаясь расстояния. Егор видел, как сжались ее губы и сузились глаза, словно она высчитывала что-то, чего-то ждала…
Только шарканье ног по шпалам, да стуканье костылей, да прерывистое дыхание. Молча идут под луной.
Кланя с подругой взялись за руки. Егор позади, потом инвалид. Шустрые мальчишки и спекулянты споро вырвались вперед.
Егору показалось — подруга как-то странно тащится за Кланей, та ее тянет за руку, словно бы насильно. Долго шли так, размеренно и устало. Подруга Клани споткнулась, вскрикнула и свежим домашним голосом удивленно спросила:
— Кланьк, ты?.. — И шепотком: — А мне сон привиделся… Будто лежу дома на полатях и сплю… Долго уж сплю-то… И вдруг мужик — черный, лохматый — хвать меня за руку и тащит с полатей-то. Я кричу, а крику нету. А он тащит все, тащит… Я полетела вниз и проснулась… Какой страшный… К чему бы, Клань?..
Та засмеялась в ответ и попросила, чтоб теперь подруга повела — спать очень хочется.
Егор брел за ними шаг в шаг; рядом, не отставая, ковылял инвалид. Он тоже заметил, как спала женщина…
И вспомнил фронт, дорогу какую-то… Как противотанковое ружье несли вдвоем… Договаривались: передний ведет и следит за строем, а задний держит ружье, идет и спит, потом меняются местами… И случалось — оба засыпали, выбивались из строя, шли наугад — приходилось будить, расталкивать и возвращать в строй…
Так уставали, — объявят привал — валятся, где стояли — грязь, так в грязь, не разбирая…
Голос инвалида неровно прыгал, затихал и возникал. Слушая его, Егор закрыл глаза и на один миг уснул… И такое спокойствие, отрада по телу… И тотчас проснулся, но глаза не хотелось открывать, он шел, попадая ногами на шпалы, и этого было достаточно…
А инвалид рассказывал уже другую сонную историю… Как отбросили немцев и наткнулись на их окопчики-ячейки… Каждый окопчик сверху накрывался стальным листом. А неподалеку — немецкий склад боеприпасов, его тоже захватили, но тогда не до него… Разрешили отдых. И эти окопчики рядом — лучше постели не придумаешь. Залегли, накрылись щитками — и храпака! А когда проснулись — что за черт?.. Заслонка не подымается… Земли на нее навалило — кучу! Повылезали кое-как из «кроватей», глядь, а склада-то нет… Оказалось, в него тяжелый снаряд угодил и он взорвался. А они сквозь сон и взрыва не слыхали.
Луна совсем уже присела на край выемки и светила сквозь какие-то деревья и крыши, и тени были длинные…
Всех сморила усталость, все едва тащились.
Впереди, где шла толпа, которую они пропустили, раздались крики. Наткнулись на заслон дорожной милиции. Облава! Тут и открылась мудрость Клани — она кинулась в сторону и быстро полезла вверх по склону, остальные за ней. Не чуя ног взобрались по скользкой глине и прошлогодней траве, выскочили на дорогу.
Внизу трещали свистки, орали хриплые голоса, визжали бабы. Пока там кипела заварушка, они далеко отбежали.
Натыкались на заборы, попадали в тупики, в грязные проулки, лезли в проломы…
Егор чувствовал, как сердце выбивается, но отставать от попутчиц не мог.
И, словно узнав об этом, Кланя сбавила ход. Они отдышались и пошли спокойней. В последних лучах луны причудливо играли тени — путники шарахались или замирали, ожидая подвоха от столбика, стоявшего впереди, или голого куста…
Далеко-далеко зеленой звездочкой выплыл глазок семафора.
— Лесок!..
Ноги и руки отказывали. Вещи стали неподъемными.
По черной прогалине, где светились лужи, вышли к тополям, за которыми мутнела станция… Сели, прислонившись к дереву, и отдыхали.
И тут Егор впервые почувствовал голод. Достал хлеб. Во рту было сухо, мякиш прилипал к зубам, не проглатывался. С трудом умял один кусочек, а другой спрятал обратно в карман.
Утренний ветерок, сначала едва приметный, усилился, заворочался в голых сучьях, попрохладнело…
Пошли в станцию. От парной духоты замутилась голова. Темно, лишь окна едва намечены близким рассветом.
Кое-как уладились между мешками…
Сев на чемоданчик, Егор тотчас уснул, и тотчас, как ему показалось, пол задрожал и шум начался — поезд подошел! Бросились к дверям. У самого выхода Егор спросонья вспомнил про чемоданчик. Метнулся назад. Чемоданчик одиноко стоял посреди пустого зала.
Ни Клани, ни подруги… Да в такой заварухе не до попутчиков.
Состав двухосных пассажирских вагонов с маленькими окошками стоял напротив станции. Егор по привычке побежал в конец. На подножках — никого! Вскочил, уцепился за поручни — не отдерешь! Около глаз — ручка вагонной двери, И мелькнула мысль, показавшаяся безумной… Все ж он осторожно нажал на ручку… Дверь легко открылась. Егор заглянул на площадку.
— Заходи, чаво боисси? — позвал петушиный голосок.
Остановка была на рассвете. Орали грачи в тополях. Сырая утренняя пронизь. Егор спрыгнул на мазутный песок. Встал, слушая весеннее утро, сладко сжалось в груди. Приехал.
Кто-то легонько толкнул сзади…
Он не сразу признал Севку: вместо лица — черная маска, только глаза и зубы белые. Севка не мог понять причину недоумения.
— Не узнал, что ль?..
Егор провел пальцем по его щеке и показал.
Севка засмеялся:
— Я ведь на крыше всю дорогу! Эх и здорово! Теперь только на крышах буду!
Они пошли к селу, и Севка рассказывал, что в милиции просидел недолго, заплатил 75 рублей штрафу — и отпустили. Он со следующим поездом поехал на крыше.
Егор слушал и не слышал. Они шли по проселку, и лужи были налиты рассветным огнем, трава едва начала пробиваться и бледной зеленью оттенила пригорки. Не хотелось вспоминать дорогу, хотелось остаться одному.
На развилке они распрощались.
Вот и первые избы села… Бесприютно стоят среди огородов. На грядках — ворошки летошней ботвы.
За зиму спилили почти все деревья, сожгли слеги прясел, растормошили плетни — и не верится, что тут были сады. Лишь вдали за речкой рогатились еще ветлы, тронутые весенним пухом.
Никакая усталость не могла перемочь радостного и тоскливого чувства свидания с родным селом…
Первый раз мама привезла сюда Егора, когда ему не исполнилось и трех недель, и с тех пор они каждый год жили тут подолгу, с весны до осени, и село стало родным. Отсюда, с высокого берега, оно виделось целиком, узнавались дальние избы, дорога, стежка через луг. Одинокие дымки уже синели над крышами.
Пересек Базарную площадь с единственным в селе двухэтажным домом и разбитым керосиновым фонарем на столбе. Вышел на свою улицу, и сразу вспомнилось былое, зачеркнутое войной.
Вот крылечко Толи Фомина… Собирались тут по вечерам. Он где-то теперь на Дальнем Востоке… Вросшая в землю избушка Коли Попова… На Четвертом Украинском фронте… Каменный дом Вити Романова… Тоже на фронте, но неизвестно где… Потом Коля Карманов… Прислал письмо из-под Ленинграда… Вася Кудряшов… Танкист… Где-то на юге… Никого из поулошных друзей не осталось.
Перепрыгивая колесники да лужи, подошел к дедову дому. Как почернел он, присел к земле, нахохлился… Лишь тополь у крыльца еще шире заветвился… И скворцы уже начали свой пересвист и верещанье…
Подгнила ступенька… С двери совсем облезла краска; латунная ручка позеленела, едва держится на ржавых гвоздях.
Постучал, подождал и, перегнувшись через городьбу палисадника, стукнул в раму окна, за которым спали старики.
В пыльном стекле прорисовалась ладонь и борода. Дед что-то сказал бабушке, закашлялся, закряхтел. Скрипнула дверь в сенях, стукнула задвижка.
— Э-э-э… Да никак соко́л приехал!
Прижался колючей бородой к щеке.
Крепко пахло пчелой, медом, еще чем-то вкусным и забытым, и узнавались голоса половиц, по которым шли.
В рассветной мути посреди кухни стоит бабушка. Повязанное платочком, круглое лицо ее морщится, губы дрожат, она беззвучно плачет и прижимает внука к мягкой груди. Егор узнает единственный далекий запах бабушки, медово-молочный, мятный, он оттуда, из детства.
— Ну, мать, вот и соко́л приехал, — весело говорит дед и берет Егора за плечо. — Покажись-ка на свету, как ты выглядываешь?
Выставив бородку, дед снизу вверх глядит на Егора.
— Похудал… Совсем тощой… А високой-то, мать, погляди, как вырос — прямо с дядю Петра…
Егору почудилось — дед проваливается куда-то вниз и изба поворачивается… Зная уже это свое состояние, он с усилием шагнул к лавке и сел… Дед, кажется, ничего не заметил. Первый раз за всю дорогу такое… Хорошо, что дома…
— Мать, собирай-ка нам чего-нибудь… Надо малого кормить.
Отдышавшись, Егор снял плащ и присел к окну около стола, где всегда было его место. Навалившаяся слабость не давала шевельнуться. Откинулся к стене и смутно видел стариков, суетившихся у печки. Голода он не чувствовал — верней, голод был так велик, что заполнял его целиком, и поэтому есть не хотелось.