Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 58)
И радостно, и грустновато… Школа вдали темнеет на пустыре. Что-то в ней осталось от тех осенних дней… И небо низкое, пасмурные облака, и бревна, почерневшие от дождей… Все как т о г д а…
И не весенний ветер, а сквозняк в темном классе… Выбитое окно, которое некому чинить, не до него… На партах неверно посвечивают, пригибаются огоньки моргасиков… Эти фитильки, вставленные в пузыречки с керосином, впервые тогда появились и светили всю войну…
Учитель, одетый в казакин, похож на крестьянина, и странно видеть его очки в тонкой оправе.
Эвакуированные москвичи впервые в сельской школе; на душе неприкаянно, холодно, и думается вовсе не об уроках…
— Полечу я кукушкой по Дунаю… — Незнакомая девочка из интерната читает с чистым московским выговором, который сразу слышен даже по сравнению с речью учителя, и уже это само по себе наводит грусть. У девочки светлые косы, которые кажутся золотыми в красноватых отсветах моргасиков. Егор не видит ее лица, но по голосу знает — оно прекрасно. Она должна быть похожа на Ярославну…
Она читает, и голос все выше, выше… И вдруг замолкает, опускает книгу.
Учитель спрашивает, почему она замолкла; если плохо видно, можно сесть поближе к моргасу.
И девочка почти шепотом — про какой-то дом в переулке, разбитый немецкой бомбой, что там, под завалами… И замолкает, садится, книгу закрывает… И все молчат.
Девочку звали Вера Царевская. Она вправду отличалась какой-то снежной красотой. Вскоре она уехала с интернатом дальше на восток. Егор никогда ее больше не видел.
Сам он собирался тогда в Москву и не знал, что кончать восьмой класс приедет сюда же и деревенские одноклассники помогут в два месяца догнать все упущенное из-за болезни…
Ступеньки широкого крыльца заляпаны глиной. Коридор такой знакомый… И в углу еще стоит ржавый плуг… Его притащили в ту осень, в сорок первом… К обычным урокам прибавились тогда два новых: основы сельского хозяйства и военное дело… Предплужник, лемех… стебель, гребень, рукоять… Каждый день восемь уроков…
Дверь их класса… Восьмерка на дощечке… И Егор соображает, что дверь эта была тоже т о г д а… Теперь их дверь вот — с дощечкой «10».
Налево — учительская, и через нее вход к директору… Длинный стол, деревянный диван у стены… Пусто… Все на уроках… «Директор». Егор стучится в дверь. Никто не отвечает… Вдруг дверь распахивается… Дмитрий Потапыч… Сам…
— Пчелин? Ты как сюда попал?
Он, видно, сильно болеет… Лицо совсем зеленое. Согнулся, пальто болтается, как чужое… Из писем Вити Амелькина Егор знал, что директора призвали в прошлом году в нестроевую, но там разыгралась язва, и его вскоре демобилизовали по чистой.
На лице Дмитрия Потапыча боль не стирается даже улыбкой. Егор удручен и не сразу может сказать о своей просьбе. Директор заметил это, слегка обнял, увел в кабинет.
Все оказалось очень просто — после звонка можно идти в класс. Там всего одиннадцать учеников, он — двенадцатый для ровного счета.
И перемена уже началась. Егора окружили. Почти весь класс — девушки, один паренек — Виктор Амелькин…
Два года минуло… А мгновеньями кажется — вышел из класса и тут же вернулся — так сразу, с лёта узнаются лица, повадки и голоса. И знакомы все, и в каждом лице что-то новое, почти взрослое, незнакомое и притягательное незнакомостью… И так пронзительно проглядывает тогдашнее зимнее настроение, забота о нем, полуживом, отставшем ученике, забота этих девочек, а теперь девушек, и единственного среди них паренька Вити Амелькина…
И возвратившись из сорок второго в нынешний день, Егор с удовольствием отметил, что нисколько не смутился, не стушевался, хоть давно отвык от девичьего общества, учась в мужской школе. Обнял бы всех, расцеловал знакомые лица…
Лишь одна девушка незнакома, но она где-то поодаль, и Егор не мог понять, из их она класса или случайно здесь… Где-то, пожалуй, он видел ее раньше… Где же?.. Чуть приметно раскосый разрез глаз, по-мужски подстриженные волосы, гимнастерка, перехваченная офицерским ремнем… Нет, пожалуй, не видел…
Она изредка посматривает, и во взгляде ее что-то вроде легкой усмешки, и Егор постоянно этот ее взгляд чувствует, и это единственное, что его смущает и настораживает.
Зазвенел колокольчик в конце коридора.
Как когда-то, садится на заднюю парту к Амелькину. И опять переносится в весну сорок второго — так поразительно все совпадает: и парты заняты те же, и в окне зеленая пасмурность, и сам едва сидит от слабости, от волнения, от радости возвращения в школу…
Только вот теперь впереди, у окна, эта незнакомая девушка в гимнастерке… Она изредка оборачивается назад к подруге и мельком, вскользь посматривает на Егора. И тот старается не пропустить случайный ее взгляд, хоть и угадывает за ним легкую снисходительность.
В ее лице есть что-то неправильное, какая-то смещенность. Не понять, в чем… Наверное, глаза с чуть скошенным разрезом… Или немного курносый для чистого овала лица нос?.. Но в смещенности этой — живость, и лицо всегда новое, и нельзя оторваться… Егору стыдно перед Лялей — воспоминание покалывает, скребет — и не может переломить себя, глаза сами убегают к окну, к передней парте…
Виктор тут же замечает и подшептывает, что девушку зовут Галя Куравлева… Она училась в девятом, когда они были в восьмом… Егор сразу ее припомнил. Конечно же на переменах ее видел! Если б не гимнастерка и не мужская стрижка — тотчас бы узнал! Она, оказывается, в госпитале работала, в Рязани, и прошлой осенью вернулась в школу…
Последний экзамен прошел.
И вот их класс. И уже не их… Они стоят растерянно, видят парты, стены, доску с ненужными уже записями, пустошь за окном, дальний лес…
И тут, нарушив тишину и растерянность, Галя вскочила на парту и пишет что-то карандашом на бревне стены… Рука по локоть вылезла из рукава гимнастерки; на губах не то улыбка, не то проглоченные слезы. Написала, спрыгнула и отошла к окну.
Виктор не замедлил забраться на ту же парту и, поправив очки, прочитал тонким срывающимся голосом: «Здесь прошло наше детство»…
И только сейчас, когда Амелькин слова эти прочитал, Егор впервые понял смысл произошедшего. И от того, что написала эти слова Галя, пронзительность понятого еще острей. И Галя отдаляется, она мудрей их…
Она нравится, даже очень, но сказать, что влюбился, Егор не мог бы. Он постоянно думал о Ляле, и любовь берег, и скучал, и ждал встречи… Назвать это увлечением тоже нельзя, самое слово претило, что-то в нем случайное, легкомысленное… Тут скорей вроде любования издали. Их разделяло расстояние умудренности и пережитого, которое невозможно перешагнуть. Расстояние это всегда обозначалось легкой, почти неуловимой снисходительностью, сквозившей в ее отношении к Егору.
Виктор постоянно подшептывал про нее какие-то догадки, полусплетни какие-то… Он по-щенячьи в нее влюбился и мстил ей за равнодушие, верней, за ровное, просто как к однокласснику отношение. Рассуждения повторялись одни и те же… Не так-де просто вернулась она из госпиталя в школу… Тут не обошлось без «романа» и всего «протчего»… Так он плел. Егор ему не верил и не слушал, а потом стал обрывать. Виктор обижался, уходил, чтоб тут же вернуться и начать все сначала.
От россказней этих Галя не теряла ничего, напротив, сделалась в глазах Егора еще значительней и отдаленней. Милая живость лица и женская законченность ее принимались еще острей и безнадежней…
А если что и было у нее, так и должно быть — она же старше. Но б ы л о не так, как Витька плел. То есть все, может, и так, если в лоб, голо. Но внутренне, по ее понятию и по нынешнему пониманию Егора, — вовсе не так и совсем не в том смысле, который вкладывал в свои сплетни Амелькин… И вообще — что было, пусть было. Прошлое не возвращается, не переделывается, и человек всегда, каждый день — другой.
Она приходила утром в класс, и солнце освещало ее сбоку, и даже выражение лица никогда не повторялось — всегда новое, и гимнастерочка так отглажена щегольски, будто каждый день — новенькая, и широкий ремень поблескивает, запах кожи доносится через класс — новенький совсем офицерский ремень. И вся Галя каждое утро — другая, и нет в ней никакого «прошлого». Просто она пережила больше — и поэтому в улыбке ее и в голосе проскальзывает снисходительность. Но теперь уже не видится усмешечка, как в начале, а просто ничуть не обидная снисходительность, такая, как у всякого старшего к младшим…
Галя у окна стоит и не слышит, что Виктор прочитал на стене, задумалась о своем, отделилась от остальных, отдалилась… Но это ненадолго… Тотчас подхватила толстушку Сидоркину, закружила у доски, затеяла хоровод. Вспомнила, что Амелькин приехал на велосипеде… Где велосипед? В коридоре? Девчонки, айда кататься! Первой выскочила из класса и, когда все высыпали следом, уже катила по широким половицам, повизгивая и ахая. И в озорстве этом было что-то прощальное, последнее. С хохотом погнались за Галей, и в смехе тоже прощанье.
И вот уж кутерьма подготовки к выпускному вечеру… И весело, и грустновато, потому что и в этом — прощание…
В памяти остается пыльный проселок, мышатая кляча, которая идет, пока подстегивают. Они сняли рубахи, свесили ноги с тряского полка и по очереди берутся за кнут. Душно от раскаленного сена, брошенного на полок, от жаркой пыли, от безветрия.