Николай Дашкевич – Загадки священного Грааля (страница 20)
Г-н Веселовский старается найти подкрепление своим предположениям о возникновении легенды о Граале в среде катаров в пресловутом свидетельстве Вольфрама о Киоте, которого, как уроженца Анжу или жителя той области, можно приурочить, по мнению г-на Веселовского, «к местностям, где исстари преобладал катарский элемент».
Даже не обращая внимания на коренную разницу между сказанием о Граале Вольфрама и сказанием англо-французских труверов и на отношение первого к последнему[175], все-таки для того, чтобы дать ход гипотезе нашего ученого, придется обращаться к довольно беспочвенным предположениям, например, о катарстве Гийо.
Возникновение занимающей нас легенды «на романском юге, между северной Испанией и Луарой», становится, по мнению г. Веселовского, еще яснее и определеннее, если взять во внимание торжественную обстановку Грааля в романах. Г-н Веселовский не отвергает довольно правдоподобного соображения, по которому «авторы романов о Граале внесли в них многое из храмовнической символики, насколько она была им знакома», но, по его мнению, «есть еще другая возможность объяснения», на которую он и указывает. Вслед за другими учеными, «имея в виду снова указать на отношения, которые теперь слишком часто забывают», г-н Веселовский находит у храмовников следы самой легенды о Граале. Упомянувши о демоне тамплиеров, г-н Веселовский говорит: «Устраните отсюда факт поклонения, во всяком случае сомнительный, и вы встретитесь с богомильским учением о демоне как властителе Мира и подателе земных благ, скорее всего, вспомните чудесные дары Грааля, который в позднейшем валлийском mabinogi является блюдом с лежащей на нем головой». Бесспорно, встречаясь с богомильским учением, едва ли в то же время можно найти тут что-нибудь имеющее отношение к Граалю. Не видно принимаемого г-ном Веселовским такого довольно точного совпадения благодеяний, оказываемых демоном, с чудесными дарами Грааля[176], которое заслуживало бы внимания и которое было бы убедительно (а это совпадение необходимо для доказательства положения г-на Веселовского при отсутствии аналогий в остальном). В представлении Грааля блюдом с головой г. Веселовский видит «позднейшее искажение мотива, совершившееся под влиянием народного суевуерия, которому давала пищу тайна, окружавшая ересь храмовников. Оно-то смешало образы и дало смешению демонический колорит». Вместо апокрифической чаши (? г-н Веселовский говорил прежде о блюде, народный страх увидел окровавленную голову, замечает далее г-н Веселовский). Прежде всего, г. Веселовский напрасно берет во внимание «Мабиногион». Встречающееся в этой сказке представление Грааля относится, по словам г-на Веселовского, к позднейшей ступени в развитии его легенды, в хронологическом отношении идущей за той, которая замечается в романах. Оно возникло лишь вследствие искажения и своеобразной переделки одного из эпизодов легенды и не могло быть принято в литературные памятники, которым тогда пришлось бы довольно круто изменять сложившийся образ Грааля. По этим соображениям подробность «Мабиногиона» о Граале (правильно ли ее относят к нему, мы уже видели) должна была возникнуть на валлийской почве. Но в таком случае она не могла быть отражением народного страха французов, которые сами его не передавали валлийцам и которые, если бы и воображали таким пугалом неузнанную ими чашу Грааля, то не стали бы вносить это пугало в сказание о чаше. Обвинение в поклонении сатане, который везде тогда мерещился, может быть, и не должно принимать в буквальном смысле. Во всяком случае, оно едва ли могло основаться на служении Граалю, как ни склонна молва впадать в нелепые толки. Считая вместе с г. Веселовским демоническую голову созданием народной фантазии, к признанию чего давно уже склонялись ученые[177]; мы расходимся с почтенным ученым в том, что отрицаем реальный субстрат этой головы в чествовании Грааля (чаши), потому что нет данных для принятия этого субстрата.
Проповедующий поп-еретик (богомил?). Миниатюра из Хлудовского сборника № 10. XIV в.
Легенда о Граале первоначально действительно была апокрифом[178], если под этим словом разуметь всякий рассказ, изменяющий, распространяющий и дополняющий сказания канонической письменности[179]. Только мы полагаем, что на основании сказанного еще нельзя считать доказанным возникновение этого апокрифа в еретической или иноверной среде. Если у еретиков была легенда о чаше, следы которой стараются открыть, то они получили ее готовой от правоверовавших и только переделали на свой лад, сообразно с собственным учением.
5. Указание г-на Буслаева на иконографические данные
Другой наш знаток общей литературы, проф. Буслаев, склонялся было принять для легенды о Граале источник, подобный тому, какой допускает проф. Веселовский; но, разбирая книгу г-на Веселовского, в противовес доводам последнего о еретическом начале легенды, г. Буслаев привел известные слова Иакова де Воражина, в которых этот ультракатолический писатель благосклонно относится к поэтическому сказанию о Граале (с которым, по-видимому, не был хорошо знаком). Слабость аргумента г. Буслаева очевидна; зародившись у еретиков, легенда о Граале могла, однако, быть принята ортодоксами, как имели ход у православных и другие еретические апокрифы, на которые указал сам же г-н Буслаев.
Г-н Буслаев, также относя не раз упомянутую нами подробность в «Мабиногионе» о Передуре к западным вариантам сказания о Сан-Граале, сближает ее с некоторыми фактами восточнохристианской иконографии, причем замечает о г-не Веселовском, что «если б этот ученый проверил свои выводы фактами древнехристианской иконографии, то, может быть, на других бы основаниях построил свою теорию о Сан-Граале».
Г-н Буслаев говорит: «Доселе известен у русских иконописцев тип крылатого Иоанна Предтечи, некогда распространенный под влиянием Византии и на Западе. В руке он держит чашу, в которой лежит или его
Г-н Буслаев придает, по-видимому, большое значение фактам, указанным в только что приведенных строках.
Авторитет нашего почтенного ученого заставляет нас остановиться несколько на этих фактах, чтобы рассмотреть, действительно ли они столь важны в вопросе о Граале.
Если бы подтвердилось мнение Шимрока, то в замечаниях г-на Буслаева оно нашло бы новое подспорье: г-н Буслаев выдвинул на вид, что Иоанн Предтеча, с чествованием которого Шимрок связывает легенду о Граале, изображался с чашей, в которой находилась или голова Предтечи, или же младенец Христос, подобно тому как и в большом романе о св. Граале, когда Иосиф совершал литургию и произнес слова Спасителя, установившие евхаристию, хлеб превратился в тело и вино в кровь. Иосиф ясно увидел, что держал дитя, и казалось, что кровь, бывшая в чаше, истекала из тела дитяти[180]. Если бы Шимрок был прав, тогда объяснились бы варианты в представлении Грааля и оказалось бы, что блюдо с головой или чаша – варианты, вышедшие из одного источника. Но мы видели, как шатко обосновано мнение Шимрока, и г-н Буслаев, примыкающий к нему, едва ли основательно думает, что указываемые им изображения имеют отношение в легенде о Граале.
Иоанн Предтеча – Ангел пустыни. Россия, XVI в.
Выясним смысл этих изображений. Как в романе о Граале, так и на памятниках, какие имеет в виду г-н Буслаев, младенец Христос, являющийся в чаше, означает действительное принесение Себя в жертву Сыном Божиим – на кресте и в чаше евхаристии. Сын Божий предстает в виде младенца, может быть, в силу того, что вообще в библейской письменности было обычно представление Отдавшего себя в жертву – в виде дитяти. В этом отношении особенно замечательны некоторые выражения пророка Исайи. В XLII гл. читаем по тексту LXX: «Ιακωβ ό παίς μού, άντιλήφμαι αντού» etc[181]. В гл. III, которую, вместе с LIII, относят новозаветные писатели единогласно к Мессии, говорится по тексту LXX: «Ίδού συνήσει ό καίς μού…»[182]. В LIII главе тоже выражение: «Άνηγγείλαμεν εναντίον αύτίον ώς παιδίον…»[183]. Отсюда-то чаша с младенцем Христом, по словам Буслаева, – «и есть изображение Агнца». Этого сюжета не чуждался и Запад. Христос представлялся являвшимся в гости на картинах мессы Григория Великого. С чашей, из которой выходит Христос, там изображались св. Иоанн Факундо и св. Гугон, епископ Линкольнский. Иногда И. Христос представлялся восседавшим на гостии, иногда же в виде младенца он стоял на ней. Вообще младенец Иисус встречается нередко на священных изображениях[184], начиная с тех, которые найдены в катакомбах. В чаше, которую держит И. Факундо, вместо Христа иногда прямо изображалась гостия. После всего этого понятен, думаем, смысл чаши с младенцем Иисусом, представляемой в руке Крылатого И. Предтечи, которого еще недавно можно было встретить в католических храмах нашего Юго-Западного края. Такое изображение – наглядное представление повествуемого евангелистом Иоанном об Иване Крестителе, который явился провозвестником будущей крестной смерти Спасителя: «Бысть человек послан от Бога, имя ему Иоанн. Сей прииде во свидетельство… виде Иоанн Иисуса грядуща в себе и глагола: се агнец Божий, вземляй грехи мира» (Иоанна 1, 6–7, 29). В синаксаре об Иване Предтече говорится: «Предварив сошествие Господа во ад, он благовестил там Бога, явившегося во плоти, и утешил души, там содержавшиеся». В этом смысле иногда Крылатый Иоанн Предтеча, которого в древнейшее время представляли указывавшим на агнца или с агнцем[185], изображался с крестом в руке. Г-н Буслаев готов объяснять точно так же Иоаннову чашу (по словам его, И. Предтеча с этой чашей в руке «как бы вековечно проповедует об Агнце, взявшем на себя грехи мира», но в то же время не прочь видеть в ней и нечто иное. Исходя от одного разобранного им иконографического сюжета, он утверждает, что во всех изображениях чаши с младенцем Христом должно видеть одну и ту же символику, а именно «сочетание человечества с божеством: чаша – человечество, младенец – божество, душа, Христова»[186]. Ввиду указанных фактов, просто вполне объясняющих дело, излишне прибегать к этой символике в нашем вопросе, хотя не сомневаемся, что она имела приложение «в некоторых изображениях» (душа вообще нередко представлялась не в образе маленькой фигуры неопределенного пола не только на византийско-русских, но и на западных средневековых монументах). Не думаем, впрочем, что там, где эта символика имела место, она изображала тайну воплощения по отношению к конечной его цели – Крестной Жертве Иисуса. В сочинении «Жизнь Господа нашего Иисусa Христа», которое было весьма распространено на средневековом Западе, младенец Христос наверху дерева представляет собой будущего искупителя человеческого рода[187]. Дерево знаменует здесь крест распятия Иисуса Христа. Повторяем: указание на чашу, послужившую плотью для самого Иисуса Христа, нисколько не пригодно для объяснения нашей легенды потому, что символическое значение этой чаши, на которое обратил внимание г-н Буслаев, усвоено ей новейшими толкованиями, и в легенде о Граале нет ничего, что говорило бы о развитии ее из подобных представлений.