Николай Далекий – Ромашка (страница 22)

Глаза Вернера стали грустными. Он, видимо, заколебался, решая, сказать ли девушке правду или промолчать. Наконец решился.

— Нет, Анна, эту песенку пела моя мать.

— Странно… Почему она пела славянские песни?

Людвиг покраснел.

— Моя мать — полька. Да, Анна, я — немец, но мать у меня полька.

«Вот оно что, господин майор! В ваших жилах течет славянская кровь. Вы стыдитесь своей матери, краснеете и в то же время обожаете ее. Какая трагедия!..» Оксана не знала, что сказать.

Летчик по-своему расценил молчание девушки.

— Ничего не поделаешь, Анна, — со вздохом произнес он. — К сожалению, мы не можем выбирать себе родителей, но мы были бы плохими детьми, если бы отказывались от них. Я не боюсь говорить, что моя мать полька. Это знают все. Свою мать я очень люблю.

— Да, мать — святое слово, — придав лицу постное выражение, сказала Оксана. — Какая жалость! Слава богу, что она не еврейка…

В глазах Людвига мелькнул испуг. Оксане захотелось рассмеяться. У прославленного летчика есть слабое, уязвимое место. На этой слабости, пожалуй, можно будет сыграть. Оксана уже успела прочитать несколько книг о расах и неплохо разбиралась в этом вопросе.

— Вам не надо горевать, Людвиг. Совершенно ясно, что ваша арийская кровь оказалась сильнее славянской, победила ее. Разве не так? Все ваши подвиги…

Вернер умоляюще поднял обе руки.

— Ради бога. Анна! Я сыт своими подвигами по самое горло. Вчера меня замучили журналисты и кинооператоры. Меня снимали во всех видах — даже тогда, когда я брил бороду.

— Вы должны гордиться.

— Я горжусь, но не люблю, когда меня расхваливают. Давай лучше пойдем куда-нибудь.

— Куда?

— Я бы хотел за город, в поле. Ты не возражаешь?

— Нет.

Как только они вышли за город, Людвиг, попросив извинения, снял мундир и развязал галстук. В рубашке с раскрытым воротом и подвернутыми выше локтя рукавами он мало походил на военного. Он шел, вдыхая полной грудью теплый, ароматный воздух полей, глаза его сияли, лицо расплывалось в довольной улыбке.

Они шагали по заросшей спорышом дороге. Слева начинался луг, уходивший к вербам, росшим на берегу реки, справа — тянулось поле с редкими стеблями пшеницы-падалицы. Маленькие белые облака словно застыли в небе. День был жаркий, пахло медовыми травами. Вдалеке струилось марево.

— Ты не жалеешь, что мы пошли сюда? — спросил летчик, приглаживая рукой волосы.

— Не жалею, — ответила Оксана без энтузиазма. — Но я бы хотела прогуляться где-нибудь по полям Германии. Я видела фотографии… Какие там восхитительные ландшафты! Кстати, Людвиг, почему вы не попросите отпуск, чтобы съездить домой? Ведь вам, кажется, предоставили десять дней на отдых?

— Нет, я не хочу ехать в отпуск.

— Почему? Разве вас не тянет увидеть родных?

— Я бы запретил отпуска во время войны, — серьезно сказал Вернер. — Отпуск для солдата — пытка. Зачем причинять лишние страдания матери? Ведь она будет считать каждый час, каждую минуту. Время отпуска… А каково ей будет, если через несколько дней после прощания со мной ей принесут извещение о моей гибели? Нет, я не столь жесток. Мама уже пережила два тяжелых удара: незадолго до войны умер отец, затем на фронте погиб брат Отто.

— Бедняжка, — посочувствовала Оксана. — Значит, у нее остались только вы и дочь?

— Да. Впрочем, есть еще Вальтер… Он служит во Франции в эсэсовском полку, капитан.

— Это брат?

— Сводный, вернее, названый брат. Мать относится к нему, как к родному сыну, но я Вальтера не люблю.

— Почему?

Вернер остановился, чтобы закурить. Он вставил сигаретку в янтарный с золотым ободком мундштук, чиркнул зажигалкой и затянулся дымом.

— Если говорить откровенно, я Вальтера ненавижу… — Вернер умолк на несколько секунд, как бы пытаясь хорошенько разобраться в своих чувствах. — Видишь ли… Нужно знать всю историю нашей семьи. Это не совсем обычная, довольно-таки романтическая история в духе сказок Андерсена. Во всяком случае, такой вошла она в мою детскую память и такой я берегу ее для себя. Если у тебя есть желание послушать, я могу рассказать.

— Пожалуйста, буду рада, — весело сказала девушка.

— А почему твои глаза смеются? — спросил летчик. — Разве я сказал что-то смешное?

— Нет, но вы… Как бы это выразиться? Вы какой-то странный, Людвиг, совсем не такой, каким я вас представляла.

Летчик озадаченно нахмурился, строго сжал губы. Можно было подумать, что он рассердился.

— Вы обиделись? — заглянула ему в глаза Оксана.

— Нет, — задумчиво покачал головой Людвиг. — Странно то, что я сам замечаю в себе какую-то перемену. Я даже помню, когда это началось… На восьмой или девятый день наших скитаний. Мы всю ночь пробирались по вражеской территории, а под утро спрятались в овраге среди густого кустарника и сразу же уснули. Потом я проснулся… Было тихое солнечное утро, я увидел ветви, листву, небо, тучи. Я был страшно голоден, наше спасение зависело от случайностей. Впереди оставался самый трудный участок пути, но в ту минуту я почему-то почувствовал себя счастливым. Я лежал на дне оврага и смотрел на листья. Больше мне ничего не хотелось — только лежать и смотреть. После этого у меня появился какой-то необычный интерес ко всему, что растет и живет на земле.

Он нагнулся, на ходу сорвал василек и торжественно преподнес цветок девушке.

— Смотри: маленькое голубое чудо, кусочек неба.

— Когда вы учились в школе, то, очевидно, любили такой предмет, как ботаника, — высказала свое предположение Оксана.

— Терпеть не мог! — горячо возразил летчик. — В этом-то и дело. Я был совершенно равнодушен к травкам, цветочкам, тучкам, всяким там бабочкам, букашкам, ко всему, что обычно умиляет таких молоденьких девушек, как ты. И на небо я смотрел по-другому, небо было для меня воздушным пространством и только.

Оксана округлила глаза:

— Как же? А господь бог?

Наивный вопрос развеселил летчика. Неужели Анна столь простодушна и глупа? Может быть, она смеется? Нет, она испуганно смотрит на него. Ну что ж, ему придется объяснять ей самые простые вещи. Это будет занятно.

— Ну, видишь ли, Анна, — насмешливо сказал Вернер, — летчикам очень трудно поверить в картинки из святого писания. Никто не может точно установить, где находится резиденция господа бога…

— Но вы верите в бога?! — почти с отчаянием воскликнула девушка. — Людвиг, ведь он спас вас, оставив живым, невредимым!

Летчик поспешил успокоить Анну:

— Верю, конечно, бог существует, но ведь он не обязан восседать на каждом облаке. Во время войны это было бы небезопасно…

— Фи! — сморщив нос, Оксана ударила Вернера по руке. — Вы гадкий, Людвиг. Разве можно так шутить?

— Я думаю, что бог простит мне эту шутку. Ведь у меня есть более тяжкие грехи, Анна.

— Какие?

— Я нарушил заповедь «не убий».

— Это совершенно другое дело, — строго, с глубокой убежденностью, заявила девушка. — Русские — безбожники. Господь карает их нашими руками.

— Ну вот, ты рассеяла мои сомнения, все мне разъяснила, и я теперь буду совершенно спокоен на этот счет.

Анна рассмеялась.

— Вы неисправимый, Людвиг. Давайте переменим тему. Вы обещали рассказать историю своей семьи.

— Да, да, — поспешно согласился Вернер. — Это сказка о двух любящих сердцах, о злой богатой фее и о фее доброй, надевшей маску смерти, чтобы победить свою злую сестру и соединить любящие сердца. Слушай! Жил-был бедный и очень красивый принц… Он был музыкант.

Летчик вдруг умолк, несколько сконфуженный.

— Ну?

— Этот тон, пожалуй, не годится. Нет, я расскажу проще. Мой отец Карл Вернер был музыкант, скрипач. Когда началась первая мировая война, он попал на западный фронт, там ему осколками снаряда повредило ногу и оторвало два пальца на левой руке. Он получил награду — железный крест и был уволен из армии. Скрипку пришлось оставить, но отца взяли в оркестр барабанщиком. Оркестр играл в каком-то ресторане. Там, в ресторане, Карла Вернера увидела Марта фон Шверин. Муж госпожи Марты (так по сей день называет ее моя мать), подполковник фон Шверин, погиб на фронте, оставив ей пятилетнего сына и богатое имение. Госпоже Марте понравился барабанщик из оркестра Карл Вернер, и она, ссылаясь на патриотические чувства, пригласила его в свое имение в качестве учителя музыки для сына Вальтера. Отец согласился и подписал контракт на три года. Учителю музыки предоставили прекрасную комнату. Он жил, как барин, обедал вместе с хозяевами. Госпожа Марта всячески обласкивала его. Но молодой красивый музыкант меньше всего обращал внимания на хозяйку. Ему и в голову не приходило, что важная дама пытается добиться его расположения.

Карлу Вернеру приглянулась молоденькая горничная хозяйки полька Ванда. Но горничная оказалась сообразительней музыканта. Когда Карл Вернер объяснился ей в любви и предложил свою руку и сердце, горничная Ванда немедленно явилась к госпоже Марте, расплакалась и попросила расчет.

Летчик остановился и закурил новую сигарету.

— Хозяйка сумела выведать у Ванды причину ее слез, и горничная чистосердечно призналась, что уже давно любит учителя музыки. Узнав, что между музыкантом и Вандой еще ничего серьезного не было, госпожа Марта оценила благородство и преданность своей горничной, наградила ее, но потребовала, чтобы Ванда немедленно уехала куда-нибудь далеко и не давала о себе знать не только учителю музыки, но и другим жителям имения. Ванда исчезла той же ночью, оставив для учителя музыки записку. В записке кратко сообщалось, что она уехала к своему жениху для того, чтобы обвенчаться с ним. Карл Вернер был простодушным человеком. Он горевал несколько месяцев, но не пытался разыскать Ванду, так как боялся разрушить ее счастье. Через год госпожа Марта погибла при железнодорожной катастрофе. Только тогда до отца дошли слухи, что Ванда не замужем и служит где-то недалеко горничной. Он разыскал ее, и они поженились. От этого брака появилось трое детей: старший брат Отто, я и сестра Анна. Вот история моей семьи.