Николай Чуваев – Катанда, или Точка невозврата (страница 5)

Работа закипела с новой силой. Гипс летел, шпатели скребли, а разговоры лились рекой. Кирилл Попов, обнаружив в себе недюжинный талант рассказчика, живописал Катанду красками: «А там орлы! Размером с трактор! И Николай Александрыч – он как Индиана Джонс, только с кисточкой! Однажды медведя отогнал криком археологическим!» Никита Онегин, штукатуря очередную стену, периодически вставлял басом: «Медведь… Да… Сильный зверь…» Денис Путин, аккуратно выравнивая угол, делился рациональными соображениями о преимуществах гипсокартона перед саманным кирпичом в условиях степного климата. А Данила… Данила молча кидал цемент в бетономешалку, изредка бросая взгляд на степь, где ковыль колыхался, как зеленовато-серая тоска.

Вечера у костра (навык, отточенный в Катанде наравне с зачисткой «бровок» на раскопе) стали ритуалом. Варили «степную солянку» из всего, что удалось выцарапать в единственном вагончике-магазине с вывеской «ПРОДУКТЫ? МОЖЕТ БЫТЬ!». Делились историями. Девчонки ахали, узнав, что четверка лично знакома с самой Натальей Викторовной Полосьмак! Это был их козырь, их пропуск в мир доверия и восхищенных взглядов. «Вы?! В Катанде?! А правда, что там клад Чингисхана зарыт?» – забрасывали вопросами Света и Катя. И Попов, раздувая щеки, начинал: «Ага! И мы его почти нашли, да вот дяди Лёшины пчёлы…»

Счастливы? Путин, Онегин, Попов – безусловно!

А Данила… Данила смотрел на веселящихся друзей, на смеющихся девушек, на пламя костра, отражавшееся в блеске их глаз, и грустил. Причина тоски носила имя – Вероника. Два года разницы… Ее смех, который не заглушить даже расстоянием, временем и рёвом дизеля генератора. Так хотелось ощутить её руку в его руке – теплую, живую, а не виртуальную в мессенджере с надписью «Слабый сигнал». Он рванул в Барнаул в ту же пятницу вечером. Поезд «Славгород-Барнаул» на этот раз казался не черепахой в меду, а реактивным санями Деда Мороза. Суббота и воскресенье пролетели как один миг сладкого безумия: парк, шаурма («Ашот узнал тебя, Дань! Сказал: Студент-ядерщик? На, добавлю курицы!»), арбуз на берегу Оби, дрессировка бурой немецкой овчарки – Рекса, разговоры ни о чем и обо всем сразу. Вероника слушала его рассказы о вагончике, о «Школотроне», о Большемысове, о друзьях, Свете и Кате и смеялась: «Ты там как в фильме про безумных ученых!»

А потом снова был вокзал. Снова скрежет тормозов, запах дешевого кофе и безнадеги. Снова платформа, растворяющаяся в ночи, и тень Вероники, машущая рукой, пока ее не съела барнаульская тьма.

Обратный путь в Дегроидск был вдвое длиннее. Вагончик №3 встретил его знакомым гулом «Школотрона» и храпом Попова. Счастье друзей, их радости, даже милые ухаживания за Светой и Катей – все это било по нервам, как плохо сбалансированная бетономешалка. Он смотрел на степь, на бесконечную дорогу, которая только что разлучила его с самым важным человеком, и понимал.

Нуль-транспортировка.

Эта идея, родившаяся на крыльце лицея Дзержинского при виде картонной Катанды, обрела теперь плоть и кровь. Имя ей было – Вероника. Расстояние стало не просто километрами, а физической болью, дырой в пространстве-времени, которую нужно было залатать.

– Эх, скорее бы первое сентября! – выдохнул он как-то утром, наблюдая, как Путин аккуратно приклеивает скотчем оторвавшийся угол плаката «Техника безопасности при работе с нестабильными изотопами» (нарисованного Поповым).

– А что в сентябре? – лениво поинтересовался Онегин, доедая гречку.

– Учиться начнем. Курсовую писать. – Данила ткнул пальцем в свежеприобретённый блокнот. На первой странице, выведенное с невероятной для него аккуратностью, красовалось:

«Технология телепортирования путём квантового сбора-разбора. Обоснование возможности и первичные расчеты».

Путин снял очки, протер их, надел снова, прочитал надпись:

– Квантовый… сбор-разбор? – Он прикинул что-то в уме. – Мастер, это ж расходники какие нужны? Энергия? И фанера… Много фанеры. Для кабинки. Или хотя бы для макета кабинки. Надо бюджет считать.

– Фанеры?! УРА! – завопил Попов, проснувшись от слова «фанера». – Стартап оживает! Кабинка для Веронички! Собираем-разбираем ее квантово! Я – за!

Данила лишь мрачно кивнул. Он горел. Горел идеей пробить дыру в пространстве между Дегроидском и Барнаулом. Он видел ее перед собой: маленькую, уютную кабинку. Дверь открывается – и ты там. У ДК Химиков. Вон у того фонаря. Где Вероника ждет его с бурым Рексом.

И ради этого стоило мазать стены гипсом, слушать храп друзей и терпеть легкий фон «Школотрона» по ночам. Скоро сентябрь. Скоро настоящая работа. И академическая свобода, черт побери, должна же на что-то сгодиться, кроме как штукатурить стены!

Сентябрь в Кулундинской степи принес долгожданное облегчение… но только от жары. Воздух стал не таким густым, как суп в столовой школы №5#, а скорее похожим на жидковатую кашу. Но академическая жизнь, как и стройка, не знала передышки.

Торжественная линейка. Она проходила не на мраморных ступенях помпезного корпуса (там как раз красили последнюю статую – Муза Искусства теперь держала не только линейку, но и сломанный шпатель), а на импровизированном плацу перед вагончиком-ректоратом. Антон Олегович Большемысов, облаченный не в мантию, а в заляпанный цементом комбинезон, стоял на ящике из-под гвоздей.

– Товарищи студенты! Первопроходцы академической целины! – гремел его голос, перекрывая гул генератора. – Вы помните, откуда растут корни нашего Дегроидска? Нет? Так я напомню! – Он сделал паузу, драматически оглядев разношерстную толпу. – От деградации! От тотального, повального, всепоглощающего отупения! – Его палец, загрубевший от лопаты и сокрушения бумаг, тыкал в небо, будто обвиняя само мироздание. – Вы! Да-да, Вы – поколение смартфонов! Поколение, у которого мозги усохли до размеров экранчика! Которое вместо Платона листает мемы про котиков! Которое «Капитанскую дочку» знает только по трейлеру! Вы – лупни! Лупни информационного века!

Толпа замерла. Даже генератор на секунду сбавил обороты от такого накала страстей. Большемысов, довольный эффектом, выдержал паузу, достойную Шекспира на открытии Глобуса.

– И вот, – продолжил он, понизив голос до зловещего шепота, который все равно разносился на всю степь, – для вас, дорогие лупни, мы и создали этот город! Город-антидот! Город-детокс! С сегодняшнего дня, с этой самой минуты, смартфоны на территории Университетского Центра «Дегроидск» – вне закона! Запрещены! Изъяты! Уничтожены! – Он сделал еще одну паузу, сверкнув глазами, в которых читалась непоколебимая решимость археолога, нашедшего бюрократический черепок и готового докопаться до целого скелета. – Кого поймаем с этой цифровой заразой – выгоним. Сразу. Без права восстановления. Без разговоров! Без бумажек! Вот так! – Он хлопнул себя ладонью по комбинезону, подняв облако цементной пыли. – Академическая свобода – это свобода от тупящего экрана! Усвоили?!

Тишина была гробовой. Даже степные волки притихли, почуяв неладное. Никто не сомневался, что Большемысов не шутит. Проверять его решимость совсем не хотелось. Попов судорожно засунул руку в карман, проверяя, выключен ли его древний кирпич. Путин нервно протер очки. Онегин задумчиво пробормотал: «Лупни… Звучит… монументально». Данила машинально потрогал спрятанный в нагрудном кармане кителя старый кнопочный телефон (единственная ниточка к Веронике) – холодный пластик внезапно показался раскаленным углем.

На следующий день. Данила Доломаев, только что зачисленный первокурсник – и уже и.о. заведующего кафедрой экстремальной физики и нестандартного материаловедения? Да легко! Это же Дегроидск! Пока настоящий профессор Гефке из Питера вязнет в трясине тамошних согласований и бумаг с гербовыми печатями размером с блин (что являлось для Большемысова личным кошмаром), кто-то же должен был руководить УИРС! А кто справится с этим лучше юного гения ядерной мысли и фанерных технологий, уже отметившегося в анналах ФСБ и археологии? Логика Большемысова была проста, как лопата: меньше формальностей – больше дела. Пусть кафедрой временно рулит тот, у кого есть работающий (пусть и пеноплексовый) реактор и идеи, способные разнести половину степи.

И вот этот временный завкаф вел первое занятие по УИРС в вагончике №3. Тема: «Практическое применение слабофонищих материалов в бытовых условиях (на примере «Школотрона-1»)».

Атмосфера была творческой: «Школотрон» гудел как довольный кот, Попов пытался прикрутить к его корпусу «усилитель квантовой связи» из фольги и медной проволоки, Путин составлял список «Расходники: фанера, гвозди, торий, изолента (оранжевая)», Онегин философски созерцал трещину в полу вагончика.

И тут дверь скрипнула.

На пороге стоял он. Фёдор Журавлев.

Выходец с Потока? Технически – да. Жил буквально через дорогу от Лицея имени Дзержинского, в том самом четырёхэтажном доме на углу Тимуровской и Космонавтов. Но назвать его земляком у нашей четверки язык бы не повернулся. В его истории была трагедия шекспировского масштаба. Роковая развилка. Безжалостная сингулярность. Закономерность под маской случайности.

Девять лет назад. Мама Феди вела своего ребёночка в предвкушении. Вот, всего несколько десятков шагов, надо только написать заявление и… И её чадо будет героем постов в соцсетях! Федя в парадной форме с аксельбантом, в оранжевом берете и ярко начищенных туфельках с букетиком тюльпанов 9 мая, теги #МойСынСамыйЛучший #СпасибоДедуЗаТикТок, тонны лайков и комментов от восторженных подружек и бывших одноклассников!