Николай Чуваев – Карта майора Торрена (страница 4)

– Обедненный уран, – ответил Кассиан. – Отходы процесса. Но и они требуют уважения. Их увозят в свинцовых контейнерах и хоронят в старых шахтах Тал-Нура. Навечно. Или пока не придумают, что с ними дальше делать.

Подполковник Блэкстейл все это время нервно переминался с ноги на ногу, будто боялся заразиться радиацией или просто «неполноценностью» этого места.

– Хватит теорий, – наконец рявкнул он. – Показали отраву – и ладно. Кадеты не технари тут у вас. Майор Торрен, я вас жду в автобусе. Воздух здесь тяжелый.

С этими словами он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, оставив нашу группу на попечение Кассиана, словно сбежав с тонущего корабля. Когда тяжелая дверь захлопнулась за ним, в гуле цеха повисла неловкая пауза.

Торрен нарушил ее, обращаясь к кадетам, но глядя на Кассиана:

– Запомните этот урок, господа. Вы видите парадокс, на котором держится наша мощь. Мы доверяем этим людям, – он кивнул в сторону доктора, – создание самого смертоносного оружия и самой сложной энергии. Мы доверяем им свои жизни, безопасность Империи. Но за пределами этого завода мы отказываемся пожать им руку, считаем их людьми второго сорта и запрещаем им селиться в наших кварталах.

Он обвел взглядом ряды гудящих центрифуг.

– Мы построили систему, где те, кого мы презираем, держат в своих руках ключ от нашего будущего. И главный вопрос не в том, смогут ли они его повернуть. А в том, захотят ли они это сделать однажды. И что мы сделаем, если этот день настанет.

Кассиан слушал, его лицо было непроницаемо-спокойным. Лишь в глубине карих глаз мелькнула тень горькой иронии, как будто он знал ответ на вопрос, но боялся его озвучить.

На обратном пути в автобусе царило гнетущее молчание. Даже Гэр не шутил. Я смотрел в окно на убегающие поля Амарила, но видел не их, а бесконечные ряды центрифуг и спокойное, умное лицо доктора Кассиана – человека, который был пленником системы, но при этом держал на своих плечах всю её мощь и её страшную тайну. И когда автобус, выехав на открытую дорогу, попал под порыв ветра с океана, я увидел, как на каком-то придорожном столбе треплется обрывок старого, выцветшего имперского флага. Его синяя полоса выцвела до блёкло-голубой, белая – пожелтела от пыли, а золотая истлела и порвалась. И этот жалкий клочок ткани казался мне теперь более честным символом Империи, чем любой парадный стяг.

Глава третья. Алая роза на белом шёлке

Последние осенние каникулы – хотя смена сезонов на этом острове была лишь условностью, игрой света и туманов – должны были начаться завтра. После них мы считались взрослыми, покидая казарменные стены для вольных хлебов: могли жить дома или на съёмных квартирах… Но сегодня вечером мне предстояло пройти ещё один, негласный, но обязательный ритуал – Лотерею.

Обычай сей был древен, мерзок и незыблем, как морская скала. Компания кадетов из одного отделения скидывалась на крупную сумму. Старший кадет соседнего отделения на эти деньги покупал на невольничьем рынке нескольких юных рабынь. По условиям, одна из них обязательно должна была быть невинна – и потому стоила целое состояние. Какая именно – не сообщалось.

Вечером мы собрались впятером в доме того самого Алекса Вэйнстока, нашего командира и брата Алисы. Воздух был густ и тяжёл, как в портовой таверне; его насыщали запахи дорогого табака, виски и низменного, похотливого возбуждения.

– Хорошо, что наше отделение малочисленно, – начал Гэр, по-звериному разминая плечи. – Значит, шансы каждого из нас высоки. И взнос меньше. Всего-то по пятьдесят крон с носа. Для второго отделения – все семьдесят, я проверял. Зато у них и девиц шесть, а не пять, как у нас.

– Ну, одна из них точно стоит всех денег, – поддакнул Джо, потирая руки. – Сто пятьдесят крон за невинность, я слышал, Линдстейл торговался! Остальных взял по тридцать. Говорит, после вечера всех, кроме «главного приза», можно будет сплавить обратно перекупщикам хоть за пятнадцать – двадцать. Потери… зато какой вечер! Эл, что молчишь? Уже предвкушаешь?

Я молча смотрел в бокал, где играл тёмный огонь виски. На душе лежала тошнотворная тяжесть. Эти парни, мои друзья, с которыми я делил скудный паёк и тяготы учения, вдруг показались мне нравственными уродами, чужими и отталкивающими.

– Он просто размышляет, как будет вершить сие действо в доме брата своей невесты, – предположил Крис, подмигнув.

– А, ну ладно, ладно, – понимающе закивали остальные. – Отнесись просто как к техническому моменту. Медицинской процедуре, – в который раз «посоветовал» Гэр.

В дверях послышался шум и знакомый голос младшего сержанта Линдстейла, командира второго отделения.

– Господа, всё готово для вашего прекрасного вечера. Дамы ждут. Всё честно, товар качественный, как договаривались. Если нет – покупка за наш счёт!

Девушек ввели в зал. Кто-то из организаторов зло поиздевался, нарядив их в дешёвые подобия свадебных платьев и фаты. Они стояли, потупив взоры, словно пытаясь укрыться в себе самих от взоров своих «женихов».

Кадеты принялись обсуждать их, как скот на аукционе.

– Какая-то она мелкая. Или просто младше? За недорослей тоже полную цену отдали?

– Вон те – просто белобрысые, а эту будто пеплом осыпали. Я б за такую и тридцати крон не дал.

– Ноги длинные, непропорционально. А зада почти нет. Определённо, одна из тех, что по скидке.

– Может, она ещё и не в себе?

– Зато грудь! Где вы видели такие? – рука Гэра потянулась к одной из девушек. – Вот за эту, я уверен, и выложили все полтораста!

Но его запястье железной хваткой перехватил я.

– Я её забираю, – тихо, но отчётливо прозвучали мои слова.

Остальные не возразили, пожав плечами. Одна «добыча» – не повод для ссоры.

В комнате, куда нас проводили, девушка вдруг испуганно и покорно заплакала. Слёзы её были тихими, как осенний дождь за окном.

– Господин, вы же не сделаете мне больно? Я не знаю… у меня никогда… я боюсь, – прошептала она, и в голосе её звучала такая искренняя, детская трепетность, что у меня сжалось сердце.

– Сядь, – сказал я очень тихо. – И ничего не бойся. Я не причиню тебе зла. – В голове прокручивались мерзкие цифры. Сто пятьдесят крон. Цена её невинности. Пятьдесят крон. Цена моего молчаливого согласия. Двадцать крон. Цена, в которую оценили её будущее после этого вечера мои «друзья». Я чувствовал тошнотворный привкус этих денег во рту. – Ни сегодня, ни когда-либо ещё.

Но утром потребуются «доказательства». Дикий, средневековый обычай.

– Как тебя зовут?

– Лиана…

– Есть ли у тебя булавка? Или иголка? Что-нибудь острое? – Я слышал краем уха о каких-то капельках крови…

Булавка отыскалась в её сложной причёске – ею крепилась фата.

Я резко ткнул булавкой в подушечку собственного мизинца. Выступила алая капля, яркая, как крошечная роза.

– Расправь постель, Лиана. Нет, ты меня опять не так поняла. Не бойся, – я размазал свою кровь в самом центре идеально белого шёлкового полотна. – Кровь у всех людей одинакова, будь их кожа бледной, смуглой или тёмной, как южная ночь.

Лиана смотрела на всё происходящее широко раскрытыми глазами – серыми, как морская гладь перед штормом, – и, от непонимания происходящего, казалось, боялась ещё сильнее.

– Господин, я вам не нравлюсь? Или вы хотите перепродать меня подороже?

Я покачал головой.

– Нравишься. Очень. И никому я тебя не продам. И вообще не желаю, чтобы люди были товаром, – я осторожно, чтобы не запачкать её платье, обнял её за плечи. – Всё это не должно быть так…

Проснулся я от стука в дверь. Лиана спала в кресле, доверчиво прижавшись ко мне, словно ища защиты в тихой гавани посреди бурного моря.

– Эл, судя по всему, ты счастливчик. Все уже на ногах.

– Погодите, сейчас оденемся.

«Доказательства» на простыне удовлетворили компанию. Я, брезгливо стряхнув с руки похлопывания по плечу, усадил свой «выигрыш» в машину и повёз в Стоунхарт-Хауз.

У парадного входа нас встретил Умар. Его старый, мудрый взгляд скользнул по испуганной девушке в помятом подобии свадебного платья и по моему мрачному лицу.

– О, молодой господин сегодня одержал победу, – произнёс он с лёгкой, понимающей усталостью.

Я посмотрел на него прямо.

– Умар, это Лиана. Ванну ей. Чистое платье. Завтрак. И комнату. До обеда не беспокоить.

Старый швейцар кивнул. Он видел на своём веку многое, но такое – впервые.

До обеда оставался час. Я нервно прохаживался по библиотеке, пытаясь читать, но мысли были далеко. За дверью в соседней комнате слышались сдержанные голоса Зарины и Лианы, шелест ткани и тихие, напевные инструкции на её родном языке.

Дверь приоткрылась, и я увидел Лиану. Зарина одела её не в платье служанки, а в традиционный наряд её народа – простую, изящную белую блузу с вышитыми у ворота лазурными узорами и светлую, широкую юбку. Но главное – её волосы. Вместо сложной причёски, они были заплетены в две аккуратные, толстые белые косы, лежавшие на плечах, словно тяжёлые шёлковые шнуры. Зарина, заметив мой взгляд, тихо пояснила, больше для себя:

– Две косы носят женщины. Одна коса – удел невинных девушек на выданье. Так испокон веков ведётся.

Зарина сделала закономерный, но абсолютно неверный вывод. Лиана теперь выглядела и воспринималась как наложница, занявшая определённое место в иерархии дома. Это было не то, что я для неё задумывал.