Николай Бутримовский – Новая прошивка императора II (страница 8)
— Такой ход событий не исключён, хотя и свидетельств тому нет.
— Пока Трепов министр, мне ничего не грозит. По крайней мере открытого мятежа не будет, но не думаю, что Мама́ решится на покушение.
— Да, скорее всего, это так, государь…
Ночь вступала в свои права, а я вновь вышел на деревянный перрон насладиться прохладным воздухом перед сном. Дела в Нижнем Новгороде были закончены, и паровоз уже дышал паром, готовясь к отправлению, которое состоится сразу после того, как я зайду в вагон. Передовой состав с охраной уже отбыл, скоро поедем и мы…
Руки на автомате разминали папиросу, тело снова вспомнило о вредной привычке. А я размышлял — интрига с англичанами обернулась странной стороной, о которой я не подумал заранее. Вброшенная наугад дезинформация о внутреннем неустройстве среди монаршей семьи вернулась обратно и заиграла новыми красками.
Самое неприятное то, что Джунковский, мой доверенный человек, отнёсся к этому серьёзно, восприняв, как личное в свете убийства своего предыдущего патрона. Если источник дезы всплывёт, то неизвестно, как он отреагирует. Возможно, стоило сразу открыть карты?
«Похоже, что я совершил ошибку…»
Изломанная папироса полетела на свежие доски перрона, а я, сделав пару энергичных махов руками чтобы размяться, зашёл в вагон. И вокруг поезда сразу же началась связанная с подготовкой к отправлению суета.
Меня ждали заводы Юзовки и Ливадия…
Интерлюдия IV
Тамбовское лето выдалось жарким, и лишь ночами приходило облегчение. Широко раскрытые окна впускали прохладу в освещаемое тусклой керосиновой лампой полутёмное помещение. За круглым столом сидело несколько человек, служащий губернского земства, и яркий публицист народовольческого толка Виктор Чернов[33] читал вслух изданную недавно программную брошюру[34] одного из подпольных кружков:
— Виктор, я бы принял эти слова всем сердцем, если бы они прозвучали до 4 июня, — прервал чтение один из кружковцев. — Но все последние события дают нам новые надежды.
— Надежды на что? Царь пошёл на большие уступки, кинул кость, но не дал крестьянам земли. Латифундии остаются латифундиями, а Россия по-прежнему самодержавная монархия.
— Но появляются новые методы борьбы, если мы не будем требовать смены режима, то сможем постепенно пробраться в самое сердце!
— Боюсь, что ты принимаешь желаемое за действительное. Николай сделал сильный ход, дал кое-что… Но любому мыслящему человеку должно быть понятно, что это ширма, самодержавие всё равно остаётся самодержавием! Мы не стали ближе к социализму…
— И удалились от чёрного передела, — хмыкнул собеседник[35].
Глава IV
Открыв глаза, обнаружил себя в купе мерно стучавшего по стыкам императорского вагона и сплюнул…
«Приснится же… Раньше хотя бы прошлое всплывало, было интересно вспоминать, а сейчас всякая гадость…»
Дверь купе распахнулась, и в проёме показался камердинер Трупп.
— Доброе утро, государь.
— Доброе, Алексей Егорович! Уже встаю…
Доставленные ночью газеты не то чтобы не радовали, но точно навевали тревогу — Россия продолжала побулькивать, а местами явственно бурлила, переваривая Манифест 4 июля: где-то происходили стачки, где-то демонстрации и митинги. Полиция же прекратила их разгон и только лишь пыталась обеспечить общественный порядок. Но последнее удавалось не всегда — уже месяц, как стали регулярно происходить стычки между группами различных политических взглядов.
А ещё газеты наполнились яркой политической демагогией и агитацией. Всем было ясно, что дело идёт к введению парламента и одним хотелось поиметь его немедленно, а другим не хотелось иметь вовсе… Вот и старались, печатая всякое…
Впрочем, пока прекраснодушные мечтатели несли разнообразную чепуху, серьёзные люди продолжали гнуть свою линию. Народовольческие и эсеровские кружки, анархисты и разного рода марксистские тусовки не приняли манифеста и спустя примерно три недели раздумий начали широкую агитационную компанию своих радикальных взглядов. И причём совершенно по закону — ибо манифест давал полную свободу слова.
Уже в двадцатых числах июня по нескольким губернским городам, а также в Москве и Петербурге появилась «no-name» брошюра «Наши задачи. Основные положения программы социалистов-революционеров»[36]. Ввиду того что после выхода моего манифеста в законодательном поле царила неразбериха: цензура была отменена, и все ждали разъяснений и новых законов — полиция не среагировала. Радикальное сочинение спокойно распространялось не только через частных лиц-агитаторов, но даже и через ряд книжных магазинов!
И лишь когда с ней ознакомился лично Трепов, по МВД был выпущен приказ о конфискации экстремистского издания…
Но я этого ожидал, а также из будущего хорошо помнил, как можно, используя юридическую казуистику, «соблюдать» всякие там конституции! И уже после отъезда из Москвы, находясь в Нижнем Новгороде, я утвердил несколько принятых Государственным советом законов «о порядке выполнения Коронационного манифеста 4 июня 1896 года». Большая внутриполитическая игра продолжалась…
Неспешное изучение газет было прервано появлением генерала Ширинкина.
— Что у вас, Евгений Никифорович?
Сменивший вышедшего в отставку по ранению Гессе, мой главный охранник выглядел озабоченным:
— Государь, получена депеша из Юзовки[37]. Там началась большая забастовка!
— Они же не могли знать о моих планах? Или могли?
— Мы держали всё в тайне, местные власти ещё не оповещены. А головной состав с охраной только-только миновал Москву.
— Значит, совпадение? Есть подробности?
— Первые волнения начались ещё вчера, а сегодня бастуют более десяти тысяч человек[38]!
— Требования?
— Не ясны. Донесения от местных властей сбивчивые. Сообщают об очередном еврейском погроме, что для тех краёв не в новинку, а также о том, что бастующие собираются писать какую-то челобитную на ваше имя. Похоже на стихийное возмущение, и я рекомендую изменить маршрут.
— Время для принятия решения ещё есть, ждём подробностей! — кивнул я и повернулся к дежурному секретарю:
— Александр Алексеевич, депешу в МВД, запросите полный доклад и расширенную справку по тамошним делам.
— Сейчас же направлю, государь, — кивнул Демьянов[39].
Императорский поезд вновь приближался к Москве, а я, зарядившись порцией газетных новостей о политическом бурлении в России, вновь принялся за размышления: никак не получалось довести до ума наброски правил довыборов в новую треть Государственного совета.
О том, чтобы не утруждать участием в законотворчестве разных отморозков, я уже озаботился. В законе «О порядке выполнения установлений Коронационного манифеста 4 июня 1896 года о свободе союзов и собраний…», были установлены порядок и виды этих самых «свободы союзов и собраний». Я же половину жизни прожил в Германии и чётко понимал, что не может быть никакой свободы без регламентов, порядка унд дисциплинен! Ха-ха-ха!
А посему я установил, что разрешительные или регистрационные процедуры не требуются — танцуют все! Но за исключением всяких там террористов и прочих преступников: строго запрещались «все союзы и собрания, которые призывали к свержению монархии, смене царя и тем паче к его убийству»!
А далее следовал важный нюанс. Чтобы официально взаимодействовать с заводами, фабриками, земствами и прочими властями всех уровней, требовалась официальная регистрация организации в Министерстве юстиции! Вот и пляшите дальше, товарищи…
Законом вводились градации: для официальной регистрации политического кружка или иной первичной ячейки более крупной организации требовалось лишь документально предъявить двадцать пять членов-учредителей, кружок мог действовать в волости или в любом городе. Политическое собрание уже должно было работать на уровне не меньшем, чем губерния, и для его регистрации требовалось предъявить наличие первичных ячеек не менее чем в трети волостей или городов оной губернии.
А для политической партии требовалось уже создать не менее чем сет или стрит из нескольких губернских собраний, причём вводилось правило аттестации на всеимперский уровень охвата по утверждённому тем же законом перечню обязательных губерний и минимальному количеству зарегистрированных членов в 2,5 тысячи человек!
Таким образом, первым законом были тщательно расставлены препоны для всяких неадекватных фриков и прочих радикалов… На последней мысли я довольно улыбнулся, отхлебнул свежего чая и мечтательно посмотрел в окно: