Николай Бутримовский – Новая прошивка императора II (страница 2)
— Ты кто?
— Так я же племянник твой, дядька Федот. Что случилось? — Ответил Юрка и понял, что падает во тьму.
Он ощутил, как его душу пытается пожрать кто-то голодный, сознание медленно угасало, но откуда-то взялись силы бороться, и Юрка вернулся, выбросив упыря за край небытия. Открыв глаза, он снова увидел дядьку, который равнодушно стоял и смотрел на упавшего племянника, а через какое-то время спросил ещё раз:
— Ты кто? — и добавил непонятно, — Вир бист ду?
— Так Юрка я, — повторил озадаченный парень.
Федот молча кивнул и пошёл по казарменному коридору обратно в общую комнату-сороковку. Ничего не понимающий Юрка поспешил за ним. Оказавшись у своих нар, Федот, не разговаривая, собрал небогатые пожитки в мешок и также молча направился к выходу.
— Дядька Федот? Ты чего? — Юрка только и успел, что подхватить драные армяк, шапку и лапти, более у него ничего не было и босиком поспешил за родичем. — Мы куда? Только лишь устроились?
Но Федот молчал, а уже на крыльце повернулся и тихо сказал:
— Не ходи за мной.
Но Юрка не отставал, шёл за взбаламученным непонятной хворобой Федотом, к которому постепенно присоединилось ещё несколько отходников из их казармы. О чём-то посовещались, и дядька повернулся и махнул рукой:
— Ладно, пошли…
Жизнь изменилась.
Они поселились в глухих и опасных закоулках Хитровки, дядька вообще не обращал внимания на Юрку, занимаясь чем-то непонятным. А через два дня вокруг Федота собралась целая ватага таких же странных крестьян и рабочих, и ещё через два дня все оказались на панихиде по убитому в Сергиевом Посаде великому князю Сергею Александровичу.
— Они… мы истово молились, начали ещё за два дня до панихиды собираться с хоругвями, ходили по церквям. Дядька Федот ничего мне не объяснял, молчал, но и не гнал… Затем у них — у тех мужиков с окрестных сёл, кто был рядом, стало появляться оружие, я не понимал зачем. Да мне и не рассказывали, как другим.
— Кому другим?
— Среди выбравшихся из давки мужиков были и бабы и иные молыги[4], такие как я. Видел, что есть такие, кто тоже не понимает ничего, но все мы ходили на службы и потом также пошли в Кремль. Там провели несколько дней, кто-то из наших ходил по городу в других местах, а затем все собрались как на крестный ход и направились к царю.
— С оружием? — Хмурый следователь строго посмотрел в глаза потерянного Юрки.
— Да, прятали его в одежде, в ином тряпье, ружья были и левольверты.
— А ты что ж? Не понимал, что шли государя убивать?
— Так не говорил мне никто! — Закричал Юрка и неожиданно для себя всхлипнул.
Нервы подростка были на грани, слёзы покатились по лицу, а он вспоминал… Вспоминал и рассказывал, как шедшие плотной колонной мужики принялись молча выхватывать оружие. Как затрещали выстрелы и как начали со всех сторон наседать на колонну солдаты и казаки, как он, страшно испугавшись, бросился куда-то в сторону, как визжали немногие бабы в колонне. Как дядька Федот размахивал леворвертом и затем, после удара шашкой по голове, упал на камни. А следом завалился с лошади зарубивший его казак, получив в упор картечный выстрел.
Допрашивали Юрку долго, давая отдохнуть и часто начиная всё сначала. А затем, в очередной раз дверь допросной открылась и вошёл новый человек в гражданском платье, но с хищными глазами профессионального охотника на людей — за прошедшие две недели в заточении, Юрка уже насмотрелся и поднатаскался на такие вещи.
Человек наклонился к следователю и что-то быстро зашептал на ухо, полностью расслышать не удалось, явственно прозвучало слово «САМ»…
В допросе сделали перерыв, Юрку покормили и даже сводили в господскую полицейскую уборную, где его по-быстрому привели в кое-какой порядок, умыв и заменив одежду. Напуганный подросток догадывался, что очередной допрос будет проводить кто-то в больших чинах, и не знал, чего ожидать далее.
— Да ты не менжуйся, — сказал следователь, заново устраивая Юрку за столом в допросной.
А на самом столе появилась диковинная вещь — вроде лампы, но странной… Разглядеть не удалось, после неожиданного щелчка лампа зажглась и начала слепить — ведь ярчайший свет от неё бил прямо в лицо…
— Не дёргайся, ничего страшного не случится, — сказал следователь.
Открылась дверь, и в полутёмной допросной появился ещё один человек, Юрке никак не удавалось его разглядеть, но он смог заметить, как вытянулся следователь.
— Без чинов. Оставьте нас наедине.
Снова хлопнула дверь, и после короткой паузы неизвестный человек произнёс:
— Можешь обращаться ко мне «ваша милость». Рассказывай.
— Что ж рассказывать, ваша милость?
— Всё, что с тобой случилось. Как попал в компанию к цареубийцам и как оказался здесь…
— Ладно… — Задумчиво произнёс новый следователь, после рассказа Юрки, и резко спросил, как залаял: — Вир бист ду? Ду кеннст херрен Макс? Антворте шнелль! Вен ду лебен вилст!
— Я не понимаю, ваша милость, — прошептал измученный Юрка.
— Вижу… А повтори-ка ещё про то, как у тебя душу хотели утащить…
Глава I
Июнь выдался жарким во всех смыслах. После того, как правительство перестало разгонять стачки, оставив их разрешение внутри фабрично-заводских территорий, случился своеобразный бунт промышленников — на Путиловском заводе объявили локаут, массовое и полное увольнение всех рабочих[5].
Формально владельцы завода, среди которых, к слову сказать, был и французские инвесторы, были в своём праве. Ведь я сам неоднократно заявлял о том, что взаимоотношения хозяев и наёмных работников — вопросы сугубо экономические и частные и в их решении государство не должно вмешиваться.
Но жизнь меня тут же поправила: одномоментно в столице империи без средств к существованию, и без жилья оказалось более двадцати тысяч озлобленных человек.
«Как бы они мне Зимний дворец штурмовать не принялись…»
Иными словами, нарождающиеся акулы местного капитализма с ходу постарались поставить мне пат! Но обдумав вопрос, я не стал пороть горячку и телеграфировал Витте поручение, который к этому времени уже вернулся в Петербург…
Из-за непредвиденной задержки выехать на фабрики удалось ближе ко второй половине дня. Визит получился сокращённый, но познавательный: посетили газовый завод[6], Трёхгорную мануфактуру[7], металлургический завод Гужона[8] и к вечеру были в правлении общества механических заводов братьев Бромлей[9], где собралась депутация хозяев крупных предприятий.
Промышленники снова принялись жаловаться на то, что «правительство», так они дипломатично имели в виду лично меня, потакает забастовщикам. Пришлось ещё раз объяснять свою позицию:
— Господа, вам придётся договариваться с работниками, а не уповать на военную силу государства, войска и полиция не будут воевать с моими же подданными. Но при этом вы уже наверняка осознали, что я отменяю все изжившие себя ограничения на ведение дел. Да, вам придётся потратиться, но и возможности при этом открываются неизмеримо больше. Отмена выкупных платежей создаст в ближайшие годы значительный прирост потребностей. Кроме того, правительство намерено реализовать несколько больших строек, и там для вас тоже найдётся доля… Кто-нибудь из вас думал, кому он будет продавать продукцию через два-три года? Я прямо сейчас создаю для вас огромный внутренний рынок, господа. Думайте господа! Кто успеет встроиться в новые условия, то и будет на коне! Думайте!
Ночь я провёл вместе с выведенной из операции Зоей, жизнь определённо стала налаживаться. Правда, рано утром, пришлось её скрытно проводить из спальни, но всё прошло почти благополучно.
— Ты меня только для этого и вытащил из тюрьмы? — Прошептала Зоя, собираясь в полутьме.
— Хотел бы я, чтобы было так. Но я знаю, что ты желаешь гораздо большего. Хочешь возглавить особый женский отдел тайных операций?
— Что? — Ошеломлённо переспросив, замерла она. — Это… Это весьма…
— Грязная и неприличная работа? Всё верно… Но именно поэтому здесь требуется человек долга, большой воли и готовности к самопожертвованию.
— Думаешь, я такая?
— Ты лучше…
— И как это будет?
— В моей имперской администрации уже несколько дней существует департамент статистики, личная секретная служба. Будет у тебя особый отдел, и ввиду деликатности вопроса создадим его тайно. Хочешь стать штабс-капитаном, точнее, титулярным советником ОКЖ?
— Я подумаю, — чувственным голосом ответила Зоя. — Проводи меня в моё тайное узилище…
— Ох, ну и скажешь…
— Буду там томиться до следующей ночи…
День прошёл за потоком документов и телеграмм. Витте не смог быстро договориться о прекращении локаута, и я даже заподозрил премьера в потакании этой фронде — ведь он с французами был «в доле». К вечеру, поняв, что дело не движется, а более двадцати тысяч рабочих, выкинутых вместе с семьями на улицу, начинают закипать, отправил телеграмму Мама́.
В которой по-сыновьи жаловался ей, что французы совершают полное безумие, ибо, восстав против царской власти, сами толкают меня к союзу с германцами! А между тем я провёл в России изменения, близкие по духу к французскому устройству — по крайней мере, настолько близкие, насколько это было возможно.
Далее, примерно то же самое я сообщил французскому послу уже лично, вызвав его в Александрининский дворец, благо что дипломаты до сих обретались в Москве.