Николай Бутримовский – Новая прошивка императора II (страница 1)
Новая прошивка императора — II
Пролог
Премьер-министр Великобритании Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери недовольно смотрел на своих гостей:
— Что скажете, господа?
Начальник управления разведки Джон Чарльз Ардаг встрепенулся первым и, поставив бокал с бренди на стол, ответил:
— Сэр премьер-министр, к сожалению, после событий 4 июня, царские жандармы предпринимают самые чрезвычайные меры, несколько наших агентов провалились, а остальные вынуждены проявлять крайнюю осторожность. Нам пока не удалось установить истинных заказчиков дерзкого нападения в Кремле.
— Ясно… А вы что скажете, мистер Джеффри? Маркиз Солсбери повернулся к неприметному сотруднику Министерства иностранных дел.
— В Петербурге и Москве произошли экономические стачки, полиция жёстко навела порядок на улицах и оттеснила рабочих на фабрики. Все пытавшиеся выдвигать политические требования активисты или арестованы, как заявлено «до выяснения», или прекратили деятельность.
— Прекратили деятельность? Что это значит?
— Сэр, манифест 4 июня сильно изменил расстановку политических сил в России. Среди оппозиционных кругов пока что наблюдается смятение и попытки осмыслить новую картину мира.
— Гхм, да. Вероятно, так и должно быть. Но что же ваши подопечные? Есть хоть какая-то информация о заговорщиках?
— Мы же только начали новую большую игру[1] — очень мало данных, сэр. В сущности, их и нет, несколько наших агентов в революционной среде сообщают, что среди покушавшихся в Кремле было много пострадавших в давке на Ходынском поле.
— Не понял, как раненные могут так резво выступить?
— Сэр, речь не о калеках, а о тех, кто потерял в давке близких.
— Они так разозлились на императора, что решили его убить?
— Сэр, мотивы их действий нам пока установить не удалось.
Маркиз Солсбери кивком показал, что принял доклад мистера Джеффри, и глубоко задумался…
— Мало сведений, джентльмены. Это очень плохо, как нам принимать решения? Впрочем… — Премьер-министр обвёл взглядом Ардага, Джеффри и остальных молчаливо присутствующих лордов. — Впрочем, хорошо, что есть ещё иные способы взаимодействия с русскими аристократами. Князь Лобанофф-Ростовски[2] сообщает, что на императора оказывают давление две новые партии. Лидер сторонников радикальных экономических реформ Витте — он требует свободной торговли и полного снятия ограничений для капитала, а ещё есть консерваторы, желающие сохранять политику предыдущего царствования. Их предводитель Победоносцев отправлен императором в ссылку.
— Сэр Сесил, думаете, именно он пытался сорвать обнародование манифеста? — скрипучим голосом спросил один из молчавших ранее лордов.
— Вероятно есть некие связанные с ним силы. Князь Лобанофф-Ростовски также сообщает, что одним из сторонников так называемой «starini» в России был и погибший при нападении дядя императора. Возможно, для него это была трагическая случайность…
— Интересная версия, сэр Сесил.
— Но, к сожалению, это лишь догадки. Надеюсь, что Джону и Джеффри удастся выяснить точнее… А пока мы видим, что сторонники реформ побеждают. Император Николай склонен также к улучшению отношений с Англией, однако его весьма беспокоит вопрос безопасности хлебного вывоза из Одессы. На его правительство сильно давят крупнейшие латифундисты, многие из которых как раз и являются яростными консерваторами.
— То есть если мы окажем Николаю некоторое содействие, это укрепит у власти Витте? Но он же из французской партии!
— Для нас важно, что он не допустит сближения с императором консерваторов, а среди них много тех, кто помнит Берлинский конгресс! Князь Лобанофф-Ростовски пишет, что граф Игнатьефф положил на стол царю проект продолжения экспансии в Афганистане и Монголии. В МИДе его не поддерживают и выступают за решение турецкого вопроса.
— Сер Сесил, надеюсь, мне не требуется вам объяснять, что оба варианта развития событий для нас неприемлемы? — сказал лорд с аккуратной бородой «а-ля царь Николай».
— Ваше…
— Не нужно. — Прервал премьер-министра «noname-лорд», и Солсбери немедленно поправился. — Сэр, мы постараемся удержать русского медведя, у меня есть что предложить императору Николаю. А если не получится, то найдём чем занять его на Тихом Океане…
Кайзер на третий раз перечитывал письмо своего августейшего кузена. Время от времени он поднимал голову и невидяще смотрел куда-то в окно. Наконец, встряхнувшись, Вильгельм повернулся к министру иностранных дел рейха Бернхарду фон Бюлову:
— Ники с воодушевлением отнёсся к моим идеям о противодействии жёлтой угрозе! Он рыцарственно готов стать щитом цивилизации. Но вот просит за это довольно много. Непомерно много. Да ещё эти беспорядки… Удалось выяснить, кто за ними стоит?
— Пока нет, мой государь. Корпус жандармов в России лютует и приходится действовать очень осторожно. Наша агентура в Англии сообщает о появлении консервативной оппозиции царю — они хотят возвращения к политике его отца.
— И к прежним отношениям с Германией? Ну уж нет, я не позволю!
Вильгельм экспрессивно вскочил и начал ходить по кабинету.
— Кузен мне ещё потребуется для того, чтобы таскать каштаны из огня!
— Согласен, мой государь. Нам нужно пойти навстречу царю. В конце концов, крупные поставки промышленного оборудования и участие в стройках выгодны и Германии. А вот вопрос с проливами очень чувствителен, хотя я полагаю, у нас есть что попросить взамен.
— О чём ты говоришь, Бернхард? Мы и так рискуем, усиливая русскую промышленность! Если русские окажутся на Босфоре, то все железнодорожные проекты в Османской империи окажутся под угрозой! Наше проникновение на юг окажется под угрозой!
— Мой кайзер, сегодня русские довольно жёстко ведут себя в железнодорожном вопросе в Турции, они фактически запретили строительство дорог на Кавказе и в Персии. И у нас появляются возможности…
— Да, Бернхард, это доставляет нам неудобства, хочешь поторговаться? Но насколько оправдано? Встав на Босфоре, они возьмут нас за горло, чего будут тогда стоить те железные дороги.
— И всё же я ещё раз готов повторить, мой кайзер! Император Николай предлагает компромиссное решение и ограниченное присутствие. Им всего лишь нужно контролировать выход в Чёрное море и русские готовы удовольствоваться территорией в Азии.
— Да уж, в Азии им самое место… — хмыкнул кайзер. — Хорошо, я напишу, что готов участвовать в промышленных проектах Ники. А насчёт Босфора нужно ещё подумать, ограниченное присутствие лишь разожжёт аппетит.
— Не стоит забывать, мой кайзер, о том, что это будет чувствительным щелчком по длинному английскому носу. А что касается аппетита — то император принял ваши идеи о продвижении в Азию.
— И то верно, Бернхард. Мне нужно взглянуть на карту — что это за место такое с варварским названием Пойраз?
— Это греческое слово, мой кайзер. — Фон Бюлов, услужливо, но одновременно сохраняя достоинство истинного немецкого аристократа, подошёл к одному из шкафов и снял с полки географический атлас. — Оно обозначает Северный ветер…
Интерлюдия l
Жизнь в Москве оказалась не сахар. Юрка пришёл сюда в мае, пришёл не один, а вместе с дружной ватагой родичей, которые каждое лето жили в отходе, с подённой и иной работы. Вот и он, как подрос, увязался за отцом, старшими братьями и дядьями.
Да и год-то был особый — коронация! Новый царь ныне в России и все родичи радовались случаю побывать на празднике, да получить царских подарков. Радовался и Юрка, только обернулось всё страшной бедой. В давке его быстро оттеснило от своих. А затем толпа, словно бы превратилась безжалостного молоха, о котором Юрка слышал несколько раз от деревенского священника.
Тысячеглавое, тысячерукое и тысяченогое чудовище схватило его, стиснуло, сдавило нутро, не давая дышать… И бросило к бревенчатой стене торговой палатки, где шла раздача царских кровавых гостинцев…
Впрочем, это он уже потом про кровавые гостинцы услышал, а в тот момент ему повезло, какой-то крепкий мужик ловко выдернул мальца из удушающих объятий, а другие добрые люди затолкнули Юрку на крышу…
Отец и остальные исчезли, остался лишь дядька Федот из соседнего села, дальний родич матери. В давке он потерял двух сыновей и прихватил Юрку с собой, в горе уходя от ставшего местом жуткой давки царского праздника. Но гибель родных не могла отменить необходимость добывать пропитание себе и зарабатывать на прожитьё оставшихся на селе семей. Остановились они в каком-то месте-казарме — заставленной нарами большой зале-«сороковке»[3], которая была населена такими же крестьянами-отходниками.
Дядька пошёл на фабрику разнорабочим и пристроил племянника рядом. Саднящая душевная тоска по родным никак не проходила, лишь замещаясь на время усталостью от тяжёлой и опасной работы — в первый же день произошёл несчастный случай: молодого парня, всего лишь на три-четыре года старше Юрки, затянуло в приводные ремни, от которых вращались многочисленные станки и сильно переломало.
Повезло, что жив остался!
А ранним утром пятого дня снова всё изменилось, дядька Федот резко проснулся и поднялся на нарах, схватившись за голову и застонав:
— Болит… Пить…
Голос его был пугающе незнаком, но перепуганный Юрка бросился в коридор к баку с питьевой кипячёной водой. Одной кружкой дядька не удовлетворился и медленно, по стенке добрался до уборной, где извёл, наверное, целое ведро, плеща на лицо и обливая голову. А затем он посмотрел невидящим взглядом и спросил: