Николай Бурбыга – Правый оверштаг (страница 17)

Дед усмехается — не злобно, но с оттенком грусти, будто мои слова пробудили в нем что-то из далекого прошлого. Он качает головой и, кажется, на мгновение задумывается, прежде чем продолжить:

— Родину любить, защищать… Звучит хорошо, верно. Но знаешь, парень, жизнь — она больше, чем форма и приказы. Вот ты говоришь: «отдать жизнь». А жить-то ради чего учили? Задумывался? Или и это осталось на усмотрение совести? — его голос становится мягче, говорит тихо, но от этого слова звучат еще более весомо.

Я молчу. Все, чему нас учили, сводилось к действию: дисциплина, долг, честь. А вот ради чего все это… никто особо не говорил. Я вдруг чувствую, как эти простые вопросы начинают тянуть за собой целую череду других, сложных, неудобных.

Дед снова продолжает:

— Любить Родину — дело хорошее. Но разве Родина — это только флаг да земля? Разве она не в людях? В тех, кого ты защищаешь? А люди эти, они ведь все разные. У каждого своя правда, свои радости и боли. Жить ради Родины — это жить ради них. А если ты не знаешь, как жить для них, что защищать тогда? Тень? Образ?

Я чувствую, как внутри что-то переворачивается. Его слова остаются со мной, как камешки в кармане: простые, но тяжелые, напоминая о том, что некоторые вопросы имеют не один, а тысячи ответов.

Вокруг стоит тишина, такая густая, что можно услышать, как бьются сердца тысяч пчел, скрытых в деревянных ульях. Воздух напоен ароматом меда и воска, словно сама природа дышит здесь тихо и осторожно, чтобы не потревожить этот хрупкий мир. Мой Санчо лежит неподвижно, будто часть этого странного и невообразимого уравнения — между землей и звездами, между прошлым и вечностью.

— Дед, и последний вопрос: что такое счастье?

— Счастье, как мне кажется, — это состояние гармонии с собой и окружающим миром. Оно не всегда громкое, не обязательно сопровождается яркими эмоциями или событиями. Счастье может быть в тихом утре с чашкой кофе, в тепле любимого взгляда, в чувстве, что ты идешь своим путем.

Для кого-то это момент свободы, для кого-то — глубокая связь с другими, для третьих — ощущение смысла, когда каждый день складывается в единую картину жизни. Счастье, наверное, не цель, а процесс, когда ты умеешь замечать красоту в обыденном, принимать сложное и благодарить за то, что есть.

Но запомни — никто не обязан делать тебя счастливым. Это твоя ответственность перед самим собой. Счастье — это тишина и покой в душе. В этой тишине и покое душа находит умиротворение. Она, словно океан в безветренную погоду, хранит в себе множество тайн и загадок. В этой глубине можно разглядеть отражение прошлого, настоящего и будущего, которые сливаются в единое целое. Прислушайся, в этой тишине и покое можно услышать шепоток ветра, который ласково касается лица. Можно почувствовать тепло солнечных лучей, которые нежно греют кожу. Можно увидеть, как капли дождя танцуют на стекле, создавая неповторимые узоры. В этой тишине и покое душа раскрывается, словно цветок, который тянется к солнцу. Он наполняется светом и радостью, которые излучают любовь и гармонию. В этом состоянии можно найти ответы на самые сложные вопросы, обрести внутреннюю силу и мудрость. Тишина и покой — это не просто отсутствие шума и суеты. Это состояние души, когда она находит гармонию с собой и окружающим миром. В этом состоянии душа становится открытой для новых впечатлений, для новых возможностей. Она готова принять все, что преподносит жизнь, и превратить это в источник вдохновения и роста.

Пронзительный крик совы — звук, словно срывающийся с самых небес, где тихо витает смерть, — вдруг прерывает монолог старика. Он переворачивается на бок, и я слышу, как он вдыхает воздух. В этот момент что-то в его дыхании напоминает мне старую, изношенную книгу, страницы которой, безжалостно переворачивая, мы теряем часть смысла. Я мысленно шепчу: «Доброй ночи». Тишина обволакивает нас, но я уже не могу быть уверен, что она настоящая. В ней, в этом молчании что-то есть — нечто, что не сходит с ума от времени, не умирает, но вечно живет, скрытое от глаз. Я вслушиваюсь в этот голос тишины, пытаясь понять, что она мне шепчет. Но слышу шум ветра, проходящего через деревья, шелест и шорох листьев и громкое стрекотание цикад.

Утром мы идем на рыбалку. Идем лугом. Пахнет разнотравьем. Проходим мимо высокого холма, старинного кургана, под которым, говорят, покоятся древние воины. Могильный холм возвышается над равниной, словно молчаливый свидетель прошлого, укрытый травой и временем. Утренний ветерок пробегает по его склонам, шепча что-то древнее, едва различимое. Интересно, какую тайну он скрывает? Что за истории навсегда остались там, под этой холодной землей?

Слышал, что под такими насыпями хоронили не только воинов, но и тех, кто должен был сопровождать их в ином мире: рабов, жен, порой даже коней. Это был их последний путь, без права на отказ, веление обычая. Место для погребения выбирали с особым трепетом, чтобы духи умерших могли смотреть вдаль, на родные земли, любоваться ими, как в жизни.

Мне кажется, в этом есть что-то печальное, но величественное. Под холмом — не просто кости, а целая история, сцепившая живых и мертвых. Быть может, здесь, в этой вечной тишине, хранится не только боль утраты, но и мечты тех, кто верил, что жизнь продолжается за пределами нашего мира. Каждый курган — это маленькая загадка, запечатанная веками, которую никто не может полностью разгадать.

Приготовив снасти и закинув удочку в прозрачную воду, я невольно вспоминаю о Марике. Почему евреи вдруг срываются с места, бросают привычный быт и эмигрируют? Этот вопрос тревожит меня, и я, немного поколебавшись, озвучиваю его.

— Почему евреи уезжают, дед? — спрашиваю я, глядя, как поплавок раскачивается на воде.

— Я думаю, сынок, причина в том, что каждый ищет свое место под солнцем. Их издавна гнали с места на место, а где оседали, там часто чувствовали себя чужими. И вот, когда появляется возможность уйти, люди хватаются за нее, как за соломинку.

Он останавливается, смотрит на меня с лукавой усмешкой, но в глазах его сквозит усталость.

— Ты ведь знаешь, как это бывает. Не все уезжают от бедности. Многие бегут от страха. От того, что завтра их могут лишить и того немногого, что есть. А Израиль для них — как дом, пусть и чужой для многих, но обещающий защиту и понимание. Еще малышом я слышал эту историю: в восемнадцатом веке константинопольским патриархом был Григорий V — человек мудрый, ревностный в вере. Во время пасхального богослужения его потребовали к султану, обвинив в восстании, подвергли пыткам, предлагали отречься от веры. А потом повесили на воротах патриархии. Помогали палачу в приготовлениях несколько константинопольских евреев, искавших случая показать ненависть к христианам. Трое суток он висел — тело было измождено воздержанием и иссушено старостью. Ему не хватало веса, чтобы смерть могла наступить мгновенно. Затем привязали на шею камень и бросили в бухту Золотой Рог. В водах Босфора его заметил капитан русского торгового судна. Тело тайно доставили в Одессу. Слух о том, что евреи причастны к убийству патриарха, быстро распространился по городу. От причала процессия направилась к месту погребения. Когда проходили мимо синагоги, евреи, ничего не подозревая, из любопытства, высыпали поглядеть на процессию. И весь гнев был обрушен на них. Разгромлены еврейские шинки, лавки, дома, пострадала и синагога. К счастью, обошлось без человеческих жертв. Царь Александр I прислал комплект епископского облачения для погребения и совершения чина погребения в греческой церкви во имя Святой Троицы. Спустя много лет греческое правительство обратилось с ходатайством о переносе мощей святителя из Одессы в Афины. Было разрешено перенести мощи. Процессия пошла той же дорогой, что и прежде, и бойня с евреями повторилась. Но ее якобы инициировали греческие купцы в отместку за то, что евреи отняли у них контроль над большинством банков и перехватили торговлю зерном. На почве торговой конкуренции.

Слова деда зависают в воздухе. Я смотрю на поплавок, но не вижу его, утонув в своих мыслях. Может быть, он прав. Может быть, люди уходят не потому, что хотят, а потому, что жить иначе уже не могут.

— Ирония судьбы: виновны одни, а страдают другие, – задумчиво произносит Санчо, и тут же, словно очнувшись, резко подхватывает удилище, заметив, как поплавок внезапно скрылся под водой.

– Есть!

***

Завтра я лечу в Москву. Билет у меня в кармане, — и каждая его складка словно напоминает, что впереди новая жизнь. Но сегодня — прощальная вечеринка. Я собрал друзей со двора: ребят, с которыми рос, одноклассников, с которыми делил и парты, и драки. И мы поехали в ближайший ресторан. Шумно, весело, как бывает только на таких встречах, когда все знают, что завтра все изменится, и мы расстанемся, но стараются не думать об этом.

В зале были еще какие-то незнакомые парни. Как началась ссора, я не видел. Это произошло мгновенно, словно вспышка, когда разговоры, смех и выпивка вдруг срываются в крик. Кто-то схватил кого-то за грудки, кто-то крикнул что-то резкое — и понеслось. Драка, настоящая, жесткая, без жалости. Я бросился разнимать, хватал за руки, за плечи, пытался кричать, что это не место и не время, но голос мой никто не слышал. В этой суматохе я только и успел получить подбитый глаз и разорванную рубашку, как вдруг за нами приехала милиция.