Николай Бурбыга – Правый оверштаг (страница 13)

Деда Свирида доярка очаровала. Он оживлен и, как бравый солдат, пускается в воспоминания о войне. «На войну меня не брали. Помехой был возраст. Взяли добровольцем. По блату. Помог знак «За отличную стрельбу из винтовки». Боялся лишь одного: война закончится, и я не успею совершить подвиг».

— Ой, а я в оккупацию в Одессе была. Не дай бог кому такое видеть, что немцы и румыны творили!.. А сейчас живем хорошо. Грех жаловаться. Главное, чтобы не было войны.

— Если бы не Хрущев, мы жили бы еще лучше, — говорит мой дед. — Наиглупейший руководитель. Чего стоят его сельхозреформы?! Он запретил домашний скот, вырубил сады, урезал размеры пособия одиноким матерям, создал кризис и дефицит муки. Пришлось покупать ее за золото и влезать в долги перед Западом.

Потом дед Свирид припоминает, как в двадцатых годах во времена нэпа он зашел в публичный дом, что в Одессе в начале улицы Польской, в помещении, построенном как доходный дом Моисеева. Мне наскучило сидеть со стариками и теткой с яркой помадой на губах, которая постоянно их подкрашивала, глядя в маленькое зеркальце. Я беру одеяло и ложусь неподалеку в траву. До моего слуха доносятся слова именинника, как он стал невольным свидетелем разговора владельцев публичного дома, которые обсуждали, как сделать дом доходным. Одни предлагали сменить антураж: купить новую мебель, поставить пианино, другие — покрасить стены в красный цвет. А старый еврей предложил сменить девочек… и оказался прав. Когда появилась шансонетка Нелля, от желающих не было отбоя. «А как она пела! Вы бы слышали ее голос. А какая манера речи!» — восхищенно перечисляет дед Свирид достоинства шансонетки.

Женщина прыскает со смеху.

— Вы туда песни слушать ходили или по другой нужде?

Дед Свирид молчит. Он в замешательстве, как школьник, который не выучил урок и не знает, о чем говорить. На помощь приходит мой гренадер. «Эх, в советское время проституция не исчезла, как пережиток проклятого царского прошлого, — говорит он то ли сожалея, то ли радуясь. — А какие были мечты! Люди, освобожденные от пережитка эксплуататорского общества — брака, должны проживать в домах-коммунах.

— Так я вам и поверю, — говорит Люся. — А как сексуальные потребности решать собирались?

— Об этом тоже подумали. Удовлетворение сексуальных потребностей членов коммуны планировали осуществлять по предварительным заявкам. Тело захотело — пишешь на бланке соответствующее заявление, передаешь его сотруднику управления домового комитета. А тот – по своему усмотрению – из числа жаждущих любовных утех мужчин и женщин определяет пары для интима, то есть кто, с кем и когда.

— А детей, появившихся на свет от такой «коммунальной» любви, куда?

— А что дети?! Они с самого рождения обобществляются. Живут сначала в ясельном, потом в дошкольном доме. И никаких тебе мам и пап, едрит тя в корень.

— Ну ты, дед, едри твою мать, вымочил, — говорит она сердито. — Хорошо, что проекты ваши заглохли. А то бы натворили глупостей.

Она не может согласиться с тем, что дети должны были «обобществляться». И поет негромким голосом банальный куплет:

«Улица, улица,

Улица веселая,

Эх, ты время – времечко,

Времечко тяжелое».

— Браво! — восхищается мой дед.

В молодости он был неравнодушен к шансону. Но отец его, будучи купцом 2-й гильдии, не мог представить сына артистом, паяцем. Хотел, чтобы сын выбрал более серьезную профессию: стал присяжным поверенным – адвокатом. Добился больших успехов в политике. Ездил по городу как он, в коляске. Сына, окончившего гимназию, определил в Одесский университет на философский факультет. И кто знает, как сложилась бы судьба моего деда, если бы не революция. Старик умер. И купечество аукнулось на его детях. Семья прошла через раскулачивание. Все потеряли: доходные дома, магазины. Карьерный рост деда был долог и тернист. Побывал у Котовского. Под белыми. Жил бедно и честно. Чтобы выжить, стал путейцем. Затем портовым грузчиком. Одно время работал нюхачом в парфюмерной промышленности: имел отличную память на ароматы. Ретушером – по желанию клиента улучшал фотографию – исправлял овал лица или закрашивал морщинки. Перед тем как стать пенсионером и увлечься пчелами, работал на Одесском железнодорожном узле снабженцем.

— Эх, — восклицает дед. — До революции Одессу называли не только южной Пальмирой, но и «фабрикой куплетистов». Город был главным поставщиком эстрадных гастролеров для Петербурга, Москвы и Киева. И кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы я стал артистом, — говорит он и в голосе его слышится легкая грусть.

На темно-синем небе молчаливо висит луна. Женщина поднимается, слегка потягиваясь. «Засиделись мы. Пора баиньки», — говорит она поеживаясь.

«Молодые» уединяются в палатке. А мы с дедом спать ложимся на свежем воздухе. Две железные кровати стоят среди пчелиных домиков. С любопытством вглядываюсь в темное небо, усеянное россыпью звезд. Они загадочно мерцают. Таинственная красота ночного неба! Оно манит и пугает своей непостижимой загадочностью. Временами, прочерчивая небо, к земле несется метеорит, оставляя на мгновение след. Меня переполняет необыкновенное чувство единения с природой. Как все чудно устроено?! Откуда все взялось? Такие же чувства испытывал древний человек, который хотел знать, что там над небом, во вселенной. Это ли не великая тайна и загадка для людей?!

Я прислушиваюсь к легкому успокаивающему жужжанию пчелиного роя. Пчелы ночью не летают, потому что цветы меньше выделяют нектар. Но и ночью они работают: кормят личинок, чистят улей, строят соты. Протягиваю руку и прикасаюсь пальцами к пчелиному домику, ощущая тепло. Теплая энергетика проникает в мое тело, и я чувствую прилив сил.

У пчел четкая иерархия. Мать всех пчел и трутней в улье — матка. Она круглосуточно весь сезон — с апреля до сентября — откладывает яйца. Пчелы ее чистят, кормят, ухаживают и оберегают. Матка выделяет феромоны, которые пчелы слизывают и передают другим пчелам. Феромоны связывают пчел. Делают их семьей. Матка — королева. Но дед считает, что по сути она раба пчел. И ей не стоит завидовать. Спаривается она один раз в жизни, погулять не выпускают, если матка перестает отвечать требованиям семьи (количество откладываемых яиц сократилось), ее могут принудить отложить яйца для новой будущей королевы, а после ее оплодотворения убить.

Мне жаль пчелиную мать. «Разве это не жестоко?» — спрашиваю. — «Закон жизни — слабые уходят. Сильные остаются, — говорит дед, – но у нее есть преимущества перед другими пчелами».

— Какие? – допытываюсь.

— Бурная молодость. Она может себе позволить хорошенько погулять во время брачного периода. Та еще горячая штучка! Спаривается с трутнем до 30 раз в день.

— Какая польза от трутня? Зачем он нужен? Гнездо не охраняет. Ест много. Намного больше, чем рабочая пчела. За медом не летает. Только для оплодотворения?

— И не только. Трутень выделяет много тепла. Это помогает пчелам поддерживать температуру в гнезде. Для выращивания потомства нужна стабильная температура 34-36 градусов, независимо от температуры на улице. Но век его недолог. Как только оплодотворит матку, он тут же склеивает крылья. Помирает.

— А если все пчелы исчезнут?

— Тогда не будут опыляться растения... Гибель пчел — это начало конца!

Скрипят пружины кровати. Ворочается во сне дед. Говорит о молоке, о надоях. И кого-то ругает. Интересно, что ему снится? Мне тоже снятся сны. Но я их не запоминаю. Шумно вздохнув, дед переворачивается на другой бок, и раздается храп. Ему не до моих метафизических исканий. Слышен кашель. Из палатки выходит дед Свирид и семенит к кустам. По нужде он будет выходить еще не раз. Вспоминаю, что он жаловался на здоровье — «простата шалит».

Свежий ночной воздух, напоенный ароматом акаций, лип, гречихи, клевера, кипрея, убаюкивает меня, и я впадаю в состояние дремоты.

Утром примчит знакомый мотоцикл и увезет тетю Люсю. Она будет молчалива, задумчива и уставшая. Прощаясь, дед Свирид галантно поцелует ей руку, промурлыкав: «Ну а женщины Одессы — все скромны, все поэтессы, в крайнем случае красивы».

— Что ж вы, мужики, так охочи до баб? — спросит она.

— Без женщины мужчина, что вода без плотины, — ответит повеселевший дед Свирид.

— Будет юбилей, не забудь позвать, — скажет смешливо и уедет. Пасечники пойдут к ульям, а я, взяв учебники, сяду на велосипед и поеду к озеру. Там, спрятавшись в высокой луговой траве, среди пряных ароматов благоухающих цветов, начну готовиться к вступительным экзаменам.

Глава 5

В институт я не поступил. Был ли я огорчен? Не знаю. Скорее, испытал смешанные чувства. Значит, не судьба, — успокаивал я себя. Зато побывал на Красной площади. В Мавзолей не попал — километровая очередь. Меня поразило количество ворон в небе. Черные, огромные — они жили своей жизнью, не обращая внимания на людей. Вдруг они собирались в стаю и зловеще кружили над крышами домов, издавая грубый крик «кар-кар!» Я чувствовал себя одинокой белой вороной в этом огромном городе.

Я еду домой в поезде «Москва-Одесса». В купе — женщина с дочерью, моей ровесницей. Девушка светлая, стройная, с золотой цепочкой на белой шее. Она не поступила в театральное училище, и в ее глазах читается печаль, смотрит задумчиво и отрешено. Рядом с ними — офицер, выпускник военного училища, высокий брюнет в форме, которая сидела на нем как влитая. Я заметил, как мать с дочерью переглянулись, когда он вошел в купе. Вдруг глаза дочери засветились, а на лице появилась легкая улыбка.