Николай Бурбыга – Пароль - "Мексиканец" (страница 11)
– Да, спасибо, товарищ майор! Обнадежили.
– Помни: у него в голове архив Абвера. Шпионская сеть не только Европы, но и Америки.
Фильтрационный лагерь НКВД № 188 расположен в лесу, в 15 километрах от Тамбова и в 5 от станции Рада. Я нахожусь здесь уже целую неделю. Поместили меня в барак вместе с немцами (селили по национальностям). Мои солагерники – военные преступники, приговоренные к 25 годам трудовых лагерей строгого режима. Это бывшие военнослужащие специальных карательных частей, таких, как 2-я танковая дивизия СС «Дас Рейх», 3-я танковая дивизия СС «Мертвая голова» («Тотенкопф»), дивизия «Великая Германия», а также представители спецслужб.
Лагерь интернациональный. В нем до недавнего времени содержались не только немцы, итальянцы, венгры, но и французы, японцы, бельгийцы, люксембуржцы и даже англичане. Сейчас их осталось всего ничего, считанные единицы. Японцев тут всего семь человек. Выглядят они лучше других – свежая форма, как будто только что со склада, воинские знаки отличия и холодное оружие.
Сегодня я купил в лагерном ларьке кильку и бычки в томате, бочковой селедки, плавленых сырков «Дружба». По подсказке удалось раздобыть самогон. К чаю припас мятных пряников, развесных конфет – подушечек с самой разной начинкой и мятных леденцов «Театральные». Будем знакомиться, хотя биографии многих мне известны. Приехавшие одновременно со мной несколько человек из других лагерей это уже сделали. Несмотря на то что я твердо заучил текст своей легенды, по понятным причинам волновался. И даже чувствовал страх. Где-то в горле появился комок, дыхание перехватило. Бр-р-р! Я вспомнил совет, который услышал в разведшколе. Чтобы снять зажим в теле, который мешает здраво мыслить и нормально говорить, полезно дать большую нагрузку мышцам, а затем расслабиться. И я стал напрягать и расслаблять мышцы. Совет оказался как нельзя кстати. Дыхание поначалу было прерывистым, но, сделав пару глубоких вдохов (двойной вдох-выдох) и сказав себе: у меня все получится, я начал свой рассказ.
По легенде родился я в Саксонской Швейцарии, южнее Дрездена, у чешской границы. Вырос в окрестностях Дрездена, ходил в школу, сдал экзамены на право поступления в университет, вступил в гитлеровский союз молодежи, а в конце 44-го пошел добровольцем в армию. Знакомясь с солагерниками и рассказывая о себе, я не забывал о мелких деталях. Нас учили жить в свинарниках, повествовал я, на сеновалах, в окопах – это была хорошая практическая подготовка к фронту. Бывало, все наши вещи выкидывали из окон казармы, и мы в кратчайшее время должны были привести все в порядок. Постоянные ужасные 25-километровые марши с полной выкладкой, ежедневная муштра… Нам говорили, что пот экономит кровь, тяжело в ученье – легко в бою. На фронт я прибыл в начале зимы 44-го в распоряжение коменданта генерал-майора Генриха Ремлингера. Мне предложили участвовать в карательных экспедициях, пообещав повышение в звании и более высокое денежное довольствие. Во время карательных операций мы сожгли несколько сел и деревень, в которых были в основном женщины и дети. В феврале 45-го попали в плен. В 46-м нас судили. Группу офицеров во главе с генералом Ремлингером признали виновными в насилии над гражданским населением и прилюдно казнили на площади в Ленинграде. Мне и еще нескольким офицерам удалось избежать смертной казни. Повешение нам заменили каторжными работами сроком на 25 лет. Я успел побывать во многих лагерях Ленинградской области… Генерал Манфред, слушавший мой рассказ, ни разу меня не перебил. И было непонятно, поверил он мне или ему было глубоко наплевать на обстоятельства моей жизни. Только бывший летчик-ас Эрих Хартман спросил: сожалею ли я, что участвовал в карательных операциях. Я сказал: да. Он кивнул и многозначительно посмотрел на рыжего офицера СС Ганса Рюгена, с которым, я догадался, у них давний спор.
– Я не согласен, – сказал Ганс. – У нас не было альтернативы. Мы просто обязаны были навести порядок у себя в тылу. Вам, летчикам, нас не понять.
– А как же из Библии «Нет ни эллина, ни иудея?»
Ганс пожал плечами: «Это было сказано в другую эпоху. Наши ученые установили, что германская раса обладает исключительными качествами».
Полковник Альберт Арцер перебил его.
– С мирным населением воевать было нельзя, – сказал он. – Это только озлобило людей против нас.
Немцы втянулись в дискуссию. Я аплодировал себе. Мне было легко, как после экзамена. Я даже приосанился. Обо мне забыли. Значит, поверили. Я стал прислушиваться к тому, о чем они говорят.
– В лагерях мы расстреливали не только комиссаров и коммунистов, а всех кого попало, – сказал Ганс. – Евреев расстреливали, потому что еврей и комиссар, по сути дела, одно и то же. Мусульман, поскольку обрезание свидетельствовало о принадлежности к еврейской нации. Людей с высшим образованием – разве недочеловеки имеют образование? Офицеры, которые отказывались с нами сотрудничать, тоже долго не задерживались. В лагере под Александрией я потребовал от пленного капитана данные о советских частях, сдерживавших натиск у Днепра. Он ответил: «Советские офицеры Родиной не торгуют, и ничего я вам не скажу». Разве можно было стерпеть такую наглость?!
– Подобную наглость стерпеть нельзя, – иронично заметил Арцер.
– Вот–вот, – продолжил Ганс. – Перед тем как застрелить, ему на спине вырезали звезду.
– Да, нас тоже привлекали, – сказал Арцер. – Мы стояли в Кривом Роге. Администрация лагеря каждое воскресенье объявляла по местному радио: «Немецкие солдаты! Желающих принять участие в экзекуции русских военнопленных просим прибыть в лагерь к 12:00». Пленных выстраивали, окружали военной охраной с овчарками, и начиналось избиение. Мне, признаться, это не нравилось…
С Арцером у меня сложились добрые отношения с первого дня моего здесь появления. Летом 44-го он был среди тех военнопленных, которые прошли в колонне по Ленинградскому проспекту и улице Горького (сейчас – Тверская), по Садовому кольцу Москвы. Куда его только не заносило за годы плена! Он побывал и на шахтах Донбасса, и в Баку, и в Казахстане. Выучил русский. Любил вставлять в свою речь матерные слова. В Днепродзержинске у него был роман с русской девушкой Валей. В 49-м она родила сына. Альбертом побоялась назвать. Назвала Александром. Показывая мне снимок губастого мальчонки лет пяти, удивительно похожего на него, он доверительно сказал, что в Германию он не вернется. Поедет к Вале.
Разошлись спать. Я долго ворочался, не мог уснуть. Мои новые «товарищи» были непростыми людьми. Взять хотя бы Эриха Хартмана. Он ас люфтваффе. Сбил 352 советских самолета, а всего около 800 (общее количество сбитых самолетов вызывало сомнение у скептиков). Он разработал спецтактику – расстреливал самолеты противника только с максимально близкого расстояния или атаковал из засады. Его сбивали 14 раз, летом 43-го его «мессершмитт» был подбит в очередной раз. Он притворился раненым. Советские солдаты погрузили его в грузовик и повезли в штаб. Улучив момент, Хартман ударил охранника и, спрыгнув с грузовика, оказался в поле, где росли подсолнухи. Стреляли вдогонку, но его не задело. Когда переходил линию фронта, чуть не убил немецкий часовой. Только за август 44-го он сбил почти 80 наших самолетов, 19 из которых за два дня. За это Гитлер лично вручил ему «Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами». Воевал почти до последнего дня, 8 мая 45-го он сбил свой последний самолет и вместе с подчиненными сдался американцам, но вскоре пленных передали советским войскам.
В первый же день, когда я прибыл в лагерь, он подошел ко мне и предупредил: «Лагерь находится под управлением русской секретной полиции. Ей помогают немецкие предатели. Они называют себя Anfita. При пристальном внимании они оказываются бывшими врачами СС, лидерами гитлерюгенда и тому подобной швалью. Вчера они предали нас, а завтра предадут и новых хозяев. Таких людей нужно отправлять в ад».
Я погрузился в мир, еще недавно неведомый мне. В человеческом стаде плененных волков. Они считают меня своим. Мне удалось их в этом убедить. Но радует ли это меня?
Я вспомнил стихотворение Ильи Эренбурга «Немец».
Она погибла, как играла,
С улыбкой детской на лице,
И только ниточка кораллов
Напоминала о конце.
Подходит ночь. Я вижу немца,
Как молча он ее пытал.
Как он хозяйским полотенцем
Большие руки вытирал.
Глаза стеклянные, пустые
Не выражают ничего.
И кажется, что вся Россия
В ночном дозоре ждет его.
Нет, я не хочу им понравиться. Мне надо показать, что я один из них, но я не овца. Я сам должен решать, что хорошо и что плохо.
Сегодня банный день. Мы строимся в колонну по трое и выходим за ворота лагеря. Под ногами грунтовая дорога с глубокой колеей, прорезанной в рыхлой песчаной почве, из-за чего идти трудно. Генерал Манфред и с ним двое высших чинов едут в маленькой коляске без верха, которую лениво тащит хилая лошаденка. Большие сенокосные поля чередуются с мелким осинником и березняком, закутанным в золотую листву. Сено уже скошено и уложено в стога. Две подводы, набитые доверху фуражом, медленно едут навстречу. На передней телеге сидит бородатый дед в старом рыжем пиджаке, надетом прямо на белую майку, и в туфлях на босую ногу, на другой – две миловидные девки. Когда подводы подъехали ближе, запахло свежим сеном. Я закрыл глаза. Этот запах трав напомнил мне сеновал в моем родном доме. «Иди поцелую, – зовет кто-то из лагерников, потом слышатся еще голоса: – Я тебя хочу обнимать, полюби меня…» Та, что постарше, разрумяненная и в помаде, покрутила пальцем у виска. И обе девушки внезапно разразились смехом. Дед цыкнул, и они умолкли.